Вернуться:  Портал Поддержки >

Публикацию подготовил Рустэм Сакс (admin@bukovsky.org).

От редакции: Одна из последних книг В. Буковского  EUSSR (ЕСССР), написана в соавторстве с Павлом Строловым и издана в 2006 году в Италии. Эта книга ещё не издавалась на русском языке, но вы уже сейчас можете ознакомиться с ней на нашем сайте.

Владимир Буковский

Павел Стролов

ЕСССР

Введение

Для человека, даже отдаленно знакомого с советской системой, ее сходство со структурами Европейского Союза (ЕС) – с их правящей идеологией и "демократическим дефицитом", их всеобъемлющей бюрократией и бесконечной коррупцией – поразительно. Для тех же, кто жил при советской тирании или ее аналогах в других странах – это сходство пугающе. С растущим ужасом мы смотрим на новое пришествие Левиафана, в свое время уничтожившего десятки наций, разорившего миллионы людей и обездолившего несколько поколений. А ведь мы тешили себя надеждой, что чудовище мертво и похоронено.

Неужели это неизбежно? Неужели род человеческий одержим саморазрушением и обречен вновь и вновь повторять все ту же ошибку чтобы, наконец, бесславно погибнуть? Или же ЕС – на самом деле просто клон СССР, против воли навязанный европейским народам теми же политическими силами, которые создали и его прототип?

Ответ на эти вопросы можно найти в Москве, в секретных архивах Политбюро, с которыми авторам посчастливилось ознакомиться. Оригиналы этих документов находятся в архиве Горбачев-фонда (описи 1-1; 2-2; 2-3; 3-1 и 5-1).

Владимир Буковский

Павел Строилов

Декабрь 2004 г.

1. Роковое решение

В истории есть дни, которые определяют судьбу целых континентов на десятилетия вперед. Этих дат не найдешь в энциклопедиях, их не зубрят студенты в бессонные предэкзаменационные ночи... Эти даты знают и чтят лишь немногие избранные. Засыпая в привычном медвежьем углу своей древней родины и просыпаясь на пустынных просторах какого-нибудь союза социалистических республик, немногие знают, кто и когда принял об этом решение.

Одна из таких дат - 26 марта 1987 года.

В этот день Политбюро ЦК КПСС определило на последующие годы европейскую политику СССР. Суть ее Горбачев тогда сформулировал коротко и ясно, как боевой приказ, -

Душить в объятьях.

В узком кругу советских вождей эта концепция уже имела звучное название - общеевропейский дом. Вскоре оно стало известно всему миру. На этом заседании она была объявлена наивысшим приоритетом. Горбачев настрого запретил принимать какие-либо политические решения без учета Европы.

Много, товарищи, здесь завязано. Ясно, что без учета Европы ни один вопрос решать нельзя. Даже в наших внутренних делах она нам нужна, для перестройки. А уж во внешней-то политике Европу ничто не заменит. Самая сильная буржуазия не только экономически, но и политически. Вот, казалось, что Япония обогнала всех на свете, и вдруг ФРГ показывает такой рывок в научно-технической сфере…

В этой сфере, надо сказать, отставание СССР было уже катастрофическим. В самом деле, Горбачев решил заключить Европу в свои объятья вовсе не от внезапного прилива братской любви. У него не было выбора.

К началу 80-х годов, советские вожди наконец осознали, что их система оказалась в серьезнейшем структурном кризисе. С одной стороны, их экономическая модель – по определению, как любая социалистическая модель, непродуктивная и расточительная – привела их на грань банкротства. С другой, даже их "успехи" в распространении этой модели на другие страны возложили на их плечи непосильное экономическое бремя. Войска их увязли в Афганистане, на пороге все явственнее маячил польский кризис, и "цена империи" стала практически непосильной. Попросту говоря, они вдруг поняли, что их экономическая база слишком мала для их глобальных амбиций. Добавьте к этому новый виток гонки вооружений, навязанный им Рональдом Рейганом, падение цен на нефть и растущее недовольство в стране, и их неожиданное стремление к реформам окажется вполне объяснимым. Последней каплей стала одержимость Рейгана проектом "звездных войн". Быть может, американцы здесь и блефовали, но советским все равно пришлось принять эту игру, пытаясь соревноваться именно в той сфере, где они больше всего отставали от Запада – в высоких технологиях.

Так и получилось, что единственным шансом Советского Союза модернизировать свою экономику оказались научно-технические возможности “классового противника”.

Важная задача - использовать научно-технический потенциал Западной Европы, тем более, что наши друзья по СЭВу там завязли. Наше сближение с Западной Европой будет облегчать им работу.

Мысль Горбачева ясна. Надо политически подпереть своих союзников с западной стороны, - уберечь их от сползания невесть куда, чему экономическая зависимость от Запада очень могла бы поспособствовать. Такие опасения в отношении своих младших братьев у советских вождей возникали постоянно. С другой стороны, раз уж все остальные коммунистические режимы Европы братаются с Западом, стоит добавить к этим польско-венгерско-восточногерманским объятьям и удушающую хватку Советского Союза. Если уж наваливаться на “классового противника” - так всем вместе.

Ведь забота о прочности Варшавского договора была важной, но далеко не единственной причиной, побудившей Политбюро столь плотно заняться Западной Европой. Здесь они увидели и ключ к исполнению своих планов во всем мире:

Европа везде присутствует: и в Кампучии, и на Ближнем Востоке, и в Африке, и уж, конечно, среди восточных [европейских] наших друзей, и даже в Латинской Америке. Нигде мы без Европы по-настоящему дело не сдвинем.

Если бы западные советологи каким-то чудом узнали о разработанных Политбюро “перспективных мероприятиях на западноевропейском направлении внешней политики СССР”, они назвали бы это финляндизацией. Горбачев и вспомнил тогда советский опыт отношений с Финляндией, а также и с Австрией, как хороший пример “строительства новых международных отношений”, которое теперь предстояло осуществить в континентальном масштабе. Разница однако заключалась в том, что Финляндия и Австрия были небольшими нейтральными странами, а финляндизации целой Европы мешало НАТО. Отсюда следовала первоочередная конкретная задача:

Не отколоть Западную Европу от США, а вытеснять США из Европы.

На этот счет есть хорошая русская поговорка: что в лоб - что по лбу… Впоследствии Горбачев неоднократно утверждал, будто проект “общеевропейского дома” вовсе не имел целью раскол между США и Европой. Он лгал.

Справедливости ради надо отметить, что между понятиями “отколоть” и “вытеснить” и вправду есть разница. Одно дело - просто расколоть своих противников. Это выгодно, но в таком случае обе партии могут оставаться более враждебными по отношению к тебе, чем друг к другу. Другое дело - советская тактика постепенного  вытеснения США через усиление своего влияния в Европе. Такое вытеснение США, в свою очередь, создает дополнительные возможности для усиления советского влияния, с целью еще далее оттеснить США… И так - до победного конца. В результате, вместо всего лишь расколотого надвое свободного мира, большевики получили бы совершенно просоветскую, “финляндизированную” Европу и изолировали бы американцев на их собственном континенте.

Удастся? Не знаю. Но задачу такую мы не можем не ставить. Европа - это наше дело. Тут наши интересы огромны. И бояться не надо.

Особенно Горбачев подчеркнул две "реальности", которые следовало учитывать, анализировать и использовать. Первая – "разнообразие" Европы. Надлежало разработать наиболее уместные подходы к каждой стране, к каждой политической партии, к различным кругам различных обществ.

Другой "реальностью" была европейская интеграция. Горбачев велел изучить, какие ее аспекты были выгодны советским, а какие – невыгодны.

Итак, "общеевропейский дом" был одобрен Политбюро и уже в апреле Горбачев бросил миру этот лозунг.

Первым из восточноевропейских лидеров, кто оценил горбачевскую игру, был Ярузельский. Уже 21 апреля 1987 года он, приехав в Москву, с ходу засыпал советского генсека идеями о том, как развивать успех, и предложениями своих услуг в качестве прокси:

В.Ярузельский. Теперь о нашей инициативе о создании в Европе зоны пониженных вооружений и повышенного доверия. Мы хотели бы посоветоваться с вами по этому вопросу.

М.С.Горбачев. В принципе мы поддерживаем ваши инициативы. Что же касается отдельных деталей, то их надо будет совместно проработать нашим и вашим товарищам.

В.Ярузельский. У меня есть еще некоторые соображения о возможных инициативах:

– создание европейского совета по защите окружающей среды;

– ратификация хельсинкской договоренности парламентами восточных стран;

– расширение европейского совета [так в документе, правильно – "Совета Европы"?]; ведь мы тоже европейская страна;

– встреча представителей парламентов стран Европы;

– встреча бывших политиков европейских стран типа Крайского, Брандта;

– ученые – о будущем Европы.

Мы хотели бы, чтобы вы посмотрели на эти вопросы и решили, что больше подходит для вас, а что могли бы выдвинуть и мы.

М.С.Горбачев. Мы рассмотрим все эти вопросы.

2. Кризис социализма

До середины 80-х годов, и советские вожди, и большинство западных левых враждебно относились к Европейским Сообществам и Общему рынку, считая их результатом cговора транснациональных корпораций и либеральных политиков.

Однако всемирный кризис социализма в конце 70-х – начале 80-х заставил их начать пересмотр этого отношения, как и многих других краеугольных камней их стратегии.

Итальянская коммунистическая партия (ИКП) долго считалась у советских нелояльной, если не враждебной, благодаря своему "еврокоммунизму". Теперь это тоже оказалось под сомнением. Более того, итальянские коммунисты сыграли важную роль в разработке новой стратегии. С этим тогдашний генеральный секретарь ИКП Алессандро Натта и приехал в Москву в январе 1986 г.

А. Натта. […] С конца семидесятых годов на Западе налицо не только наступление капитализма, но и определенный успех этого наступления и в экономическом, и в политическом, и в идейном планах (все сильнее укореняются идеи рынка и конкуренции). […]

Налицо несоответствие ответа рабочего класса, всех левых сил на атаку империализма. Откровенно говоря, положение компартий на Западе сейчас критическое. Налицо отступление, утрата влияния в массах, и не только в ходе выборов. Такого, как сейчас, 15-20 лет назад не было. Налицо отступление, утрата влияния в массах, и не только в ходе выборов. На позиции рабочего класса повлияли расколы и глубокие кризисы в партиях. И тут сказываются, конечно, не только опоздания с реакцией на атаки империализма, с оценками новой ситуации, но и нечто иное.

И коммунисты не одиноки в своем бедственном положении, продолжал итальянец. Можно было смело говорить об общем кризисе европейских левых.

Мы находимся в Европе, в Западной Европе, здесь родились и боремся за социализм в Западной Европе. Ведь и СДПГ, и лейбористы, и Французская компартия столкнулись с большими трудностями, порожденными научно-технической революцией, крахом “социального государства”, безработицей. Социал-демократы до сих пор проводили традиционную политику, но сейчас тоже начинают размышлять. Однако проблемы, с которыми мы сталкиваемся, не только европейские. Они существуют и в других частях света.

Последней неудачей европейских левых была, на тот момент, попытка Миттерана построить социализм во Франции, опираясь на коалиционное правительство социалистов и коммунистов. И во всех дискуссиях о судьбах социализма эта история становилась предметом самого пристального внимания.

Французские социалисты говорят о некоторых вещах, которые следует учесть. Попытка демократического преобразования в такой стране, как Франция, очень трудна, если она не сопровождается аналогичными попытками в других странах. Когда во Франции социалисты начали свои преобразования, в ФРГ и Великобритании социал-демократы ушли из правительств. Это создало немалые трудности. Преобразования прогрессивного характера нуждаются в поддержке со стороны других прогрессивных сил Европы.

И в самом деле, строители социализма в одной, отдельно взятой, стране, неизменно оказываются перед весьма неприятным выбором. Будешь строить социализм - потеряешь конкурентоспособность. Будешь заботиться о конкурентоспособности - социализма не получится. Никак эти две вещи не совместишь, даже вооруженные кордоны на границах не спасают. Единственный выход - строить социализм одновременно у всех конкурентов.

Передовые решения социального плана должны вписываться в европейские рамки, - заявил Натта. - В одной стране даже самые интересные решения дадут только частичные результаты.

Эти соображения и предопределили отношение левых к европейской интеграции. Если раньше это отношение было по меньшей мере холодным, то теперь в интеграции они видели едва ли не единственный путь к успеху. Коль скоро вся их многолетняя борьба за власть в отдельных европейских странах не увенчалась успехом, оставалось только одно - попробовать установить свою власть надо всей Европой сразу.

Следует признать, что создание единого рынка - это не просто проект, а реальный путь развития Европы, - говорил Натта. - Поэтому западноевропейское рабочее движение в лице своих политических партий и профсоюзов не должно оставлять этот процесс без внимания, а активно внедряться в него. Что нас ждет в будущем? Сокращение безработицы или уменьшение занятости, ослабление или усиление экономических проблем, усиление или уменьшение влияния крупных финансово-промышленных сил? Нам было бы, конечно, неприятно, если бы в единой Европе установилось господство таких магнатов, как Аньелли. Будем надеяться, что верх одержит все-таки демократия в смысле углубления социальных прав граждан, увеличения их политических прав, прав на правдивую информацию.

Нужно ли говорить, что под демократией коммунисты понимали демократию социалистическую, а "правдивая информация" была у них эвфемизмом для своей же пропаганды. Она-то, как они надеялись, и одержит верх в объединенной Европе.

Однако надеяться мало, нужно было еще и действовать. Власть над целой Европой не пришла бы к коммунистам сама собой - за нее надо было бороться. “Мы исходим из того, что Европейское сообщество - это реально существующее объединение, то есть своего рода поле боя, на котором левые силы и должны вести свою политическую борьбу”, говорил Натта.

Что касается объединенной Западной Европы, то в ней пока одержали верх консервативные и либеральные силы. Левые силы в настоящее время отстают в своем влиянии. Во-первых, потому, что им не удалось опереться на более широкий консенсус населения, и, во-вторых, им не удалось сблизиться с центристскими силами, которые выражают интересы новых социальных слоев, занятых, например, в сфере услуг, в административном аппарате, слоев, выступающих безоговорочно в пользу интеграции. Конечно, это отставание пока не фатально, так как мы хотим и можем представлять интересы этих новых слоев. Но существует реальная возможность того, что они останутся под влиянием центристских или в лучшем случае социал-демократических сил. Независимо от наших расчетов и прогнозов, новые социальные слои существуют и развиваются, и работать с ними надо.

Таким образом, одно было совершенно ясно: для победы надо объединить все левые силы - коммунистов, социал-демократов и вообще кого угодно, кто поддержит социалистическую программу.

Нужны новые усилия для расширения союзов не только в Италии, но и в европейских рамках, причем речь должна идти о всех левых силах, в широком смысле слова. Надо вовлекать в союзы не только партии, коммунистические, социалистические, социал-демократические, но и весь комплекс движений, прогрессивных сил с разными устремлениями, в том числе религиозные движения. В борьбе за мир религиозные силы кое-где обгоняют коммунистов если не по идеям, то в организационном плане. В Голландии, например. В Италии тоже ситуация разная  есть епископы, проводящие реакционную политику, но есть и такие, которые выступают за социальную справедливость, за равноправие.

Однако, заключая союзы, нужно сохранять коммунистическую идентичность партии. Идентичность коммуниста это живой процесс, не определенный раз и навсегда. Хочу еще раз повторить условия стали сложными, процессы развиваются, их законы не установлены раз и навсегда. Вижу, что и вы задумались об этом. Переход от одной фазы развития к другой всегда порождает сложные проблемы. Это не фатальные, раз и навсегда определенные проблемы. Это новые возможности.

Однако, Горбачев предупредил итальянского товарища, что нельзя заходить слишком далеко в дебри оппортунизма. Все маневры, как бы умны они не были, непременно должны были служить главной цели – социализму.

Одна мысль. - предупредил Горбачев. - Осмысливая свою работу, важно иметь в виду привлекательность социалистического идеала, социалистической перспективы. Кроме нас об этом никто не будет думать. У других, даже у социал-демократов, другие идеалы, тем более у консерваторов. Вы правы, что на левом фронте нет готовой позиции, а задача  обогатить левое движение, получить новых союзников. Может быть, на этом пути появятся промежуточные этапы, к которым надо идти, не теряя из виду наших целей. Кое-кто в поисках ответа на вставшие вопросы сбился с курса, но в результате можно вообще потерять позиции. Не наша задача, думаю, добавлять что-то к социал-демократическому опыту. Точки соприкосновения искать надо, могут быть и временные союзы. Но альтернатива буржуазным партиям - коммунисты.

Конечно, на этом пути невозможно было обойтись без крупных компромиссов, но это было вполне приемлемо. Коммунисты, да и другие социалисты, переболев “детской болезнью левизны”, уже поняли, что с налету всего не сделаешь. Стало быть, в любом случае надо было пересмотреть свою программу в более умеренную сторону. А представив это как свою крупную уступку политическим союзникам, они убивали двух зайцев сразу.

Мы говорили о том, что в странах Западной Европы левые силы в той или иной степени утратили свои позиции, - напомнил Натта. - Одна из причин этого - определенное отставание в анализе и осознании процессов крупных перемен, происходящих в современном капиталистическом обществе, причем отстают здесь и коммунисты, и социалисты, и социал-демократы. Совершенно недостаточным был и анализ, критический подход к проблемам современного капитализма, в том числе к крупным изменениям, которые происходили и происходят в сфере производства, в социальной структуре общества. В частности, мы заняли слишком оборонительную позицию в таких вопросах, как интернационализация капиталистической экономики, развитие и кризис "государства благосостояния" и так далее.

Ведь надо признать, что, например, "государство благосостояния" принесло значительные социальные завоевания трудящимся - сфера услуг, пенсии, социальное обеспечение. Но одновременно мы, коммунисты, то ли переоценив, то ли недооценив функции "государства благосостояния", защищали ситуации, которые, как стало ясно только теперь, мы не должны были защищать. В результате разбух бюрократический аппарат, который обслуживает сам себя. Интересно, что здесь можно проследить и определенные аналогии с вашей ситуацией, которая была названа застоем.

- Закон Паркинсона действует повсюду, - вставил Горбачев.

- Любая бюрократизация, - продолжал Натта, - приводит к тому, что аппарат начинает защищать свои собственные интересы и забывает про интересы граждан. Думается, именно поэтому требование правых сил насчет реприватизации находит благоприятную почву в общественном мнении на Западе.

Да уж, наворотили товарищи… Перейдя в оппозицию, они угрюмо взирали на то, как другие разгребают обломки их прекрасного социалистического здания, да покрикивали об ущемлении интересов трудового народа в ходе этой работы. Но в общем-то, все уже было ясно и для них. Эксперимент века провалился. Нужно было отступить, перегруппировать силы и начинать все сначала. Как сказал Горбачев,

Консерваторы пусть берут на себя ответственность за реорганизацию экономики. Коммунисты же должны выдвигать более актуальные лозунги.

И то правда – не быстро получить власть важно, а получить надолго. Вот левые и затаились, объединяя и накапливая силы… Ждать оставалось не так уж долго.

В 1992 году планируется создание единого европейского рынка, – напомнил Натта. – Это будет означать размывание всех национальных границ – географических, налоговых, экономических. Это приведет к созданию единой европейской валюты, центрального европейского банка. Процесс этот будет сложным и неизбежно вызовет столкновение различных мнений. У левых сил есть шанс на успех...

Те же самые соображения, которые привели западных коммунистов к такому пересмотру своей политики, привели их восточных собратьев к выводу о необходимости “перестройки”. Разница лишь в том, что на Востоке социалистический эксперимент зашел дальше, чем на Западе, и поэтому оздоровить экономику было намного сложнее. Вдобавок, на Востоке коммунистам пришлось самим браться за эту грязную работу - ведь российских консерваторов уже семьдесят лет как извели. Забегая вперед, отметим и еще одно различие - “перестройка” в СССР закончилась провалом, а “перестройка” у западных коммунистов - полным успехом. Они создали-таки широкий левый союз, который и поныне правит объединенной Европой.

В остальном - в причинах, целях и средствах обеих “перестроек” - мы найдем поразительное сходство и теснейшую взаимосвязь. Ведь проектируемый “еврокоммунистами” левый союз должен был стоять на просоветских позициях. Поэтому крайне важно было, чтобы такие позиции выглядели прилично. Как сказал Натта,

Отношения с левыми в Европе дело не простое. […] Если левые силы хотят быть более автономными, они должны иметь больше связей с Советским Союзом, проводить политику для развития и социализма. Поэтому у нас большой интерес к новому этапу вашего развития, о котором Вы говорили. 

Эта похвала Натты не стала для Горбачева открытием - вся его “перестройка” и была адресована западным левым. Судя по документам, к реформам советских вождей подтолкнули не столько внутренние трудности, сколько внешние. Да и как же иначе - ведь основой и единственной целью существования Советского Союза была мировая революция. Советский народ жил в постоянной борьбе. Советская власть никогда не принимала мер - она наносила удары. Любое, даже самое мирное, ее начинание всегда формулировалось как объявление войны чему-то или кому-то (“бой алкоголизму”, “битва за урожай”, “борьба с бюрократизмом” и тому подобное). Если и были исключения из этого правила, то лишь в целях конспирации. Поэтому для понимания любых действий большевиков важно выяснить, против кого они направлены.

Прежде всего, новый облик социализма подтачивает традиционные претензии правых кругов Запада на доминирующее влияние, подкреплявшиеся образом врага, социалистического “тоталитарного монстра”. Начал размываться усилившийся на Западе на рубеже 80-х годов открыто враждебный социализму консервативный фронт, -

говорил Горбачев в секретной речи перед своими союзниками по Варшавскому договору 6 июля 1988 года, той самой, где он подробно посвятил их в свой план “общеевропейского дома”.

Судя по этой речи, перестройка призвана была изменить политическую ситуацию не столько в СССР, сколько в западных странах. Она должна была

позволить социализму активнее и шире включиться в формирование мировой политики, действеннее влиять на нее, стимулировать позитивные изменения в окружающем мире.

То есть - всеми средствами влиять на политическую жизнь других государств, чтобы привести там к власти наиболее “прогрессивные” силы.

Будучи реалистами, [мы] не можем ждать как манны небесной появления у руля управления на Западе новых партнеров, более демократической альтернативы. Но, по существу, такую альтернативу облегчаем.

Ведь обновление социализма - это приглашение к эволюции и капиталистического мира, стимул к выходу там на авансцену сил, способных преодолеть классовые предубеждения, готовых к совместной работе ради решения насущных проблем современности. И это сказывается в росте влияния умеренного крыла буржуазии…

Под “умеренным крылом буржуазии” в коммунистической идеологии традиционно понимаются социалисты и социал-демократы. Для них-то советская перестройка и создавала благоприятный климат, выбивая почву из-под ног у правых. В сочетании с усилиями западных коммунистов по втягиванию всех левых в свой просоветский союз, эта политика представлялась вполне эффективной. Поэтому, внимательно выслушав Натту, Горбачев благословил его план:

Мы с большим интересом ознакомились с вашими взглядами на интеграционные процессы, с вашими мыслями и суждениями об альтернативе существующему положению дел в Западной Европе. […]

Каким должно быть лицо будущей социалистической альтернативы? Здесь требуется очень большой анализ и теоретическая работа. Ясно, однако, что не надо бояться союзов в рамках интеграционных процессов. Вы уже очертили круг своих поисков единения левых сил. Не думаю, чтобы это было легко. Опыт Италии показывает, что это так. А в европейском масштабе тем более. Я вижу, что левым силам вполне под силу добиваться того, чтобы интеграционные процессы способствовали демократизации Западной Европы, чтобы решались задачи социального характера.

[…]

То, что сейчас происходит в Западной Европе, определит ход событий на многие десятилетия, а может быть, столетия вперед. ИКП осознала важность нового подхода к этим явлениям, в которых участвуют многие силы. Но без левых сил вряд ли удастся защитить интересы трудящихся. Поэтому мы приветствуем […] ваши усилия.

3. Социалистический ослик

Естественно, европейские социалисты восторженно приветствовали новое партнерство. Оно казалось исполнением их давней мечты. С тех самых пор, как в начале ХХ века социал-демократы раскололись на большевиков (коммунистов) и меньшевиков (социалистов), последние жили надеждой, что в один прекрасный день большевики увидят свет и вернутся в лоно социал-демократии. Большевики же бесстыдно злоупотребляли этой мечтой, притворяясь, что увидели свет, всякий раз, когда оказывались в безвыходном положении. Отсюда возникали всевозможные Народные, Объединенные и прочие Фронты, которые неизбежно распадались после новой ссоры (как только большевики успешно разрешали свои проблемы). Однако, сколько бы раз ни повторялся этот сценарий, меньшевистский ослик всегда с радостью соблазнялся большевистской морковкой. Что еще им оставалось делать? В конце концов, вся разница между ними была в вопросах тактики, а конечная цель и, в большой степени, самая идеология, оставались одинаковыми.

Итак, это случилось опять. Европейские социалисты проглотили Горбачевскую перестройку в качестве великого и уникального исторического шанса.

Испанские социалисты:

Успех перестройки означает только одно – успех социалистической революции в современных условиях. Именно это не приемлют реакционеры, – объяснял Горбачеву испанский министр иностранных дел Франциско Фернандес Ордоньес 3 марта 1989 г. Советский вождь оценил столь глубокое понимание своих идей, и ответствовал:

Обращаясь к Вам уже как к социалисту, прошу Вас передать Ф.Гонсалесу, что один принципиальный момент всем нам надо иметь в виду. Сегодня мы, коммунисты, работаем над тем, чтобы максимально полнее раскрыть возможности социализма через перестройку. Это - наша модель социалистического общества. Но я уверен, что успех нашего поиска будет обогащать общие для нас социалистические ценности. Мы все сможем двигаться вперед значительно быстрее. Думаю, что в этом Социалистический интернационал должен быть заинтересован не менее, чем мы. А со временем мы сумеем разобраться, какая модель общества лучше реализует чаяния трудящихся, надежды на справедливость. В этом уж мы с вами разберемся.

Ф.ФЕРНАНДЕС ОРДОНЬЕС. То, что Вы говорите, имеет исключительно большое значение. В процессе перестройки главной ставной является исход идеологической битвы. От успеха перестройки зависит успех идей социализма в современном мировом сообществе.

М.С.ГОРБАЧЕВ. Через нашу перестройку, через новые идеи, выдвигаемые социалистами Западной Европы, мы не удаляемся друг от друга, а наоборот. С нашей точки зрения, сейчас, на переломном этапе развития человеческой истории, нет причин, чтобы два течения рабочего движения оказались вновь разведены по разные стороны баррикад. Нет, взаимопонимание и солидарность, адекватная нынешним реальностям, должны возобладать в отношениях между двумя течениями рабочего движения. Мы ощущаем реальный товарищеский интерес, сочувствие и понимание наших проблем и трудностей, понимание важности нашего дела со стороны тех стран, где у власти находятся социалистические и социал-демократические правительства.

А полтора года спустя, 26 октября 1990 г., и сам Фелипе Гонзалес изложил Горбачеву в Мадриде свою общую теорию о современном социализме:

Революция 1917 года - начало раскола мира на две антагонистические системы. Появление двух альтернативных моделей открыло фактический путь попытке создать третью модель - социал-демократия, нацизм, фашизм. Сегодня же суть революции, происходящей в мире, состоит в движении к единому мировому сообществу.

Должен сказать, что смешивая идеологический и политический анализ, мы в течение многих лет - и ответственность за это несем в определенной степени все мы - абсолютизировали противостояние между капитализмом и социализмом. В течение многих лет, в значительной степени искусственно, мы поддерживали такой антагонизм.

Сегодня я прихожу к одному довольно странному выводу. С тех пор, как мы пришли к власти, мне приходилось бороться с товарищами по партии за то, чтобы они поняли, что рыночная экономика - это лучший инструмент для достижения наших главных целей. Именно лучший инструмент, но не сама цель. Сейчас я испытываю интеллектуальное отвращение, когда мне приходится, например, читать в документах "семерки" пассажи, в которых на один и тот же уровень ставятся проблемы демократии, свободы человеческой личности и идеологии рыночной экономики. Для меня как для социалиста такое сравнение неприемлемо.

Французские социалисты:

Строительство "общеевропейского дома" - это великая идея. Если иметь воображение, интеллектуальную смелость, то нетрудно представить себе европейский континент, все расположенные на нем страны как новую общность, связанную отношениями нового типа, в рамках которых каждый остается сам собой, а все сотрудничают во имя совпадающих целей. Лично я реализацию этой идеи считаю своей первоочередной задачей.

Так говорил Миттеран 26 ноября 1988 года в Москве, беседуя за закрытыми дверями с Михаилом Горбачевым. Мы можем лишь удивляться, как он догадался, что под "общеевропейским домом" разумеется нечто весьма близкое к его собственным пан-европейским идеям.

Европа, объединенная в рамках ЕЭС, - объяснил он Горбачеву, - это всего лишь первый шаг к подлинной цели, на достижение которой потребуется очень много времени - двадцать пять, пятьдесят лет, а, может быть, и целый век. Подлинная цель - это вся Европа в целом.

Но за величественным фасадом “общеевропейского дома” скрывалось несколько малопривлекательных для широкой публики перспектив, о которых архитекторы открыто не говорили. Хотя бы то, что наряду с Европейскими сообществами, основой для будущих общеевропейских структур должна была стать экономическая организация Варшавского договора - Совет экономической взаимопомощи (СЭВ). Широчайшее развитие связей между ЕЭС и СЭВ становилось, таким образом, приоритетной задачей.

Учитывалось и то, что сильнейшим элементом СЭВ был, естественно, Советский Союз. Следовательно, ему должны были принадлежать и права, по крайней мере, одного из хозяев “общеевропейского дома”. Ну, а оказавшись в Европе на правах хозяина, СССР свершил бы там то самое, о чем так долго твердили большевики. Попросту говоря, “общеевропейский дом” мог либо не появиться вообще, либо быть социалистическим. Третьего дано не было.

Миттерана и эта перспектива не пугала, а даже радовала. Он - социалист, и ничто социалистическое ему не чуждо. Ведь Советский Союз вроде бы уже приклеил к своему социализму что-то вроде человеческого лица. Так почему бы и Западной Европе не прибавить к своему человеческому лицу немного социализма?

Мне представляется, - рассуждал он, - что в вопросах индивидуальных прав лиц существующая в западных странах практика выглядит более совершенной, чем соответствующая практика в Советском Союзе. В то же время, что касается коллективных прав, особенно в промышленно развитых странах, то Западу в целом предстоит, видимо, немало поработать на этом направлении. Я имею в виду право на труд и так далее…

- И другие социальные права, - Горбачев любезно подсказал принятый в советской юриспруденции термин, за который собеседник тут же ухватился:

- Во Франции, кстати говоря, имеется немало таких областей, где проблема социальных прав отражает неравенство между различными слоями французского общества.

Таким образом, Миттеран явственно обозначил свое намерение решить “проблему социальных прав” во Франции и вообще в Европе. И даже назвал корень проблемы, - социальное неравенство, - который, логично предположить, и следовало устранить. Тем временем СССР и страны Восточной Европы реформировали бы свой социализм, и основные различия между Востоком и Западом Европы исчезли. Им оставалось бы лишь объединиться.

Британские лейбористы:

23 августа 1988 г. советник Горбачева Вадим Загладин секретным донесением доложил боссу о своем недавнем разговоре с членом британского парламента Кеном Ливингстоном:

Экономические трудности Западной Европы стимулируют, – говорил Ливингстон, процесс политического размежевания между ней и США. Процесс политического единства Западной Европы будет ускоряться. Я понимаю, – продолжал Ливингстон, – что для Советского Союза важно не допустить превращения политически единой Западной Европы в антисоветский блок. Но это совершенно необязательно. Значительные политические силы в Западной Европе выступают за другую альтернативу – больше самостоятельности в политическом плане Европы, которая могла бы быть либо нейтральной, либо развивать добрососедские отношения с Востоком. […]

Общий вывод Ливингстона (причем он ссылался на то, что практически это мнение основного ядра лейбористской партии) заключается в том, что ныне существуют очень широкие возможности развития взаимовыгодных экономических и интенсивных политических контактов между Западной Европой и Советским Союзом. Важно только одно – эффективно использовать эти возможности. В перспективе они могут меняться, возрастать или уменьшаться, но сейчас они, пожалуй, наиболее благоприятны за все послевоенное время. И вам, и нам надо делать из этого должные выводы, – заключил Ливингстон.

И действительно, обе стороны сделали должные выводы. Через год еще один "красный Кен", председатель подкомитета по правам человека Комитета по политическим делам Европарламента Кеннет Коутс выступил с очаровательной инициативой: подготовить и через полтора-два года провести совместную сессию Европарламента и Верховного Совета СССР. Причем, видимо, дело было не столько в проведении одной такой сессии, сколько в создании прецедента:

– после 1992 г. полномочия Европарламента неизбежно расширятся, – объяснял Коутс советским друзьям 9 января 1990 г., – и его постоянные связи с СССР могут […] содействовать строительству подлинно общеевропейского правового и экономического пространства […]

– создание инфраструктуры сотрудничества двух парламентов поможет […] изолировать правых деятелей в Европарламенте (и в Европе), которые рассчитывают на распад СССР. При этом сотрудничество Европарламента (12 стран) и Верховного Совета СССР, включающего представителей 15 федеративных республик, выглядит тем более обоснованно, что их суверенитет в рамках федерации будет наполнен конкретным содержанием.

Как видно, инициатива Коутса была нацелена не столько даже на контакты и сотрудничество, сколько на постепенное объединение двух этих, с позволения сказать, парламентов. Правда – вот неувязка – страны Восточной Европы не были представлены ни там, ни здесь. Ничего, говорил Коутс, если кто-нибудь этот вопрос поднимет – пригласим из Восточной Европы наблюдателей.

Заметим, Коутс не только обсуждал эту идею со своими советскими друзьями Загладиным, Бурлацким и Атамали еще до того, как она была даже рассмотрена самим Европарламентом, но и предлагал немедленно приступить к практическим действиям. В качестве первых шагов Коутс предлагал наладить совместную работу соответствующих комитетов и подкомитетов Европарламента и Верховного Совета. И сам он, как председатель подкомитета по правам человека, и председатели некоторых других комитетов и подкомитетов Европарламента были уже вполне готовы действовать. В их числе Коутс назвал еще одного лейбориста, Кена Коллинза, председателя комитета по экологии. Сам же Коутс был готов, без промедления, начать совместную работу с советским подкомитетом по правам человека.

Можно было бы, по его мнению, совместно рассмотреть предложения по выработке стандартов в гуманитарных областях, общеевропейских правовых норм (например, по вопросам свободы совести или психиатрии, которая является серьезной проблемой и в Западной Европе), продумать вопрос о совместной разработке законопроектов по борьбе с терроризмом, наркотиками, по обеспечению прав национальных меньшинств в Европе, "экологических" прав населения и др.

Германские социал-демократы:

Но конечно, самыми горячими сторонниками этого проекта стали германские социал-демократы. Их "особые отношения" с Москвой насчитывали уже десятилетия. Даже в разгар Холодной войны, СДПГ поддерживала (за спиной своих партнеров по разным коалициям) тайные связи с Кремлем, часто через каналы КГБ, и таким образом фактически превратилась в коллективного агента влияния. Теперь, наконец, пробил их час! Председатель СДПГ Г.-Й. Фогель (вместе с таким старым коллаборантом Кремля как Эгон Бар) поспешил в Москву в мае 1988 г.

Перестройка, – говорил он там, – это – и помощь нам, всему прогрессивному движению на Западе. [… Она] "сняла многие преграды для взаимодействия левых, демократических сил и, одновременно, создает новые предпосылки для их взаимосотрудничества".

[…]

Говоря о перспективах СДПГ, Фогель сказал, что скоро наступит "решающий момент" в жизни партии, и не только в СДПГ. Речь идет об общеевропейском аспекте проблемы. В 1992 г. будет создан "единый рынок" в Европе. Это – крупный и в принципе позитивный поворот, особенно имея в виду необходимость укрепления самостоятельности Западной Европы по отношению к США, – докладывал Загладин.

Однако самым важным инструментом для осуществления этого проекта был Социалистический Интернационал. Его председатель Вилли Брандт был одним из первых западных политиков, посетивших Горбачева после его избрания генеральным секретарем. С тех пор, всевозможные делегации Социнтерна совершали паломничества в Москву столь же часто, как мусульмане – в Мекку. В самом деле, их отношения были в чем-то схожи с отношениями исламских фундаменталистов со своими аятоллами. Дошло до того, что Горбачев просто приказывал им, что следует предпринять по тому или иному вопросу. Социалисты же докладывали об исполнении при следующем визите и, будто школьники у учителя, напрашивались на похвалу.

Хотел бы особо поддержать [Вашу] последнюю мысль: очень важно, чтобы перестройка привела к успеху. Я был бы благодарен Вам, если Вы скажете, чего ожидаете от так называемого Запада и от нас, социал-демократов […] в плане помощи перестройке. Идет много разговоров, что социализм "кончается", изжил себя. Но я считаю, что мы имеем дело с исторической точки зрения с новым началом, с новым качеством социализма в очень крупной части мира, – говорил Брандт в октябре 1989 г. Горбачеву, в очередной раз явившись к нему с отчетом во главе делегации Социнтерна.

В самом деле, спектр их совместной деятельности был огромен и всеобъемлющ: от издания теоретического журнала в попытке "преодолеть раскол 1914 года" в социалистическом движении до практических вопросов политики. В частности, Социнтерн исполнял некоторые довольно деликатные поручения Горбачева.

В. Брандт. […] Меня занимает обстановка в прибалтийских республиках. Нахожусь в контакте с нашими северными друзьями…

Используя свое положение председателя Социнтерна, Брандт, через своих скандинавских коллег, организовал сдерживающее давление на демократическую оппозицию в Эстонии, Латвии и Литве.

Наше влияние в этом регионе невелико. Но заверяю Вас, что если мы и воспользуемся им, то лишь в интересах успокоения. Если будет нужно, мы скажем кое-кому: ставить под вопрос федерацию в СССР - это просто играть с огнем. Сохранение же федерации открывает широкие возможности для сотрудничества между республиками.

Действительно, к счастью для всех нас, Брандт не был всемогущ в своем влиянии. Но он был вполне готов сыграть роль тюремного охранника и помочь своему господину удержать порабощенные нации от бегства.

…Далее беседа была продолжена один на один.

В.БРАНДТ. Как Ваше здоровье, г-н Горбачев? Хватает ли времени для сна?

4. Прочие силы ада

Все эти разговоры о враждебном американском влиянии и необходимости европейского "противовеса" оставшейся супердержаве, были больше похожи на пропаганду, чем на реальные планы. Конечно, наши герои ненавидели мировой капитализм и США как его символ и центр. В их представлении эта мифическая страна была населена наглыми ковбоями, безжалостно эксплуатирующими рабочих, то и дело линчующими негров и твердой рукой управляющими НАТО. И само собой, этой реакционной силе не было место в том царстве добра и справедливости, каковым теперь должна была  стать Европа.

Реальная же Америка, с ее ''bleeding heart liberalism'', "прагматизмом", "реализмом" и даже анти-американизмом (направленным против той самой мифической Америки ковбоев) – архитекторам "общеевропейского дома" ничуть не мешала. Во всяком случае, США ничуть не противились их проекту, а некоторые весьма влиятельные силы в Америке активно поддерживали европейскую интеграцию. Так, 18 января 1989 г. к Горбачеву явилась делегация Трехсторонней Комиссии – Дэвид Рокфеллер, Генри Киссинджер, Ясухиро Накасонэ и Валери Жискар д'Эстен. Их цель была, вроде бы, в том, чтобы убедить Горбачева интегрироваться в мировые экономические и финансовые организации (ГАТТ, МВФ и т.п.), конвертировать рубль и так далее. Вдруг слова попросил Жискар, и сказал:

В.ЖИСКАР Д'ЭСТЭН. Сейчас Западная Европа переживает перестройку, меняет свои структуры. Трудно сказать, когда это произойдет - через пять, десять или двадцать лет. Но в Западной Европе возникнет новое современное федеративное государство. Мы к этому идем, и СССР должен готовиться к общению с большим западноевропейским единым государством. Это будущее государство будет открытым, готовым ко всем формам сотрудничества.

Но тогда, возможно, встанет вопрос о той или иной форме - официальной или фактической - присоединения некоторых государств к нему. Речь скорее всего пойдет об Австрии, Швейцарии, Скандинавских странах, но также и о некоторых восточноевропейских государствах. Мы не намерены "шуровать" в восточноевропейских странах, расшатывать фундамент стабильности. Мы видим опасность дестабилизации тех или иных государств и не заинтересованы в этом. Но хотелось бы знать, каково будет ваше отношение к тому, что некоторые восточноевропейские страны, сохраняя узы безопасности с СССР, могут захотеть стать ассоциированными членами ЕЭС?

Киссинджер не возражал, а беспокоился лишь о том, чтобы и США оказались частью этого проекта:

Вторая группа соображений касается будущего Европы, отношений между ее различными частями. Каковы перспективы концепции "Европа от Атлантики до Урала"? Каким будет место той части Советского Союза, которая простирается к востоку от Урала? Какими будут отношения США с будущей Европой?

И я, и мои коллеги по "Трехсторонней комиссии" хотели бы внести свой конструктивный вклад в строительство этой Европы, в которой СССР и США играли бы одинаково позитивную роль.

Не забудем, что разговор этот произошел в январе 1989 года, когда даже черновиков Маастрихтского договора – не говоря уж об Амстердаме, Ницце и Европейской конституции – не существовало. Не говоря уж о том, чтобы эти договоры были одобрены референдумами. Откуда эти люди так точно знали, что случится с нашими странами через 15-20 лет?  Кто же они такие? Откуда у них такая немыслимая власть над нашими судьбами, что они могут планировать историю целого континента на двадцать лет вперед? При этом они ни на минуту не задумались, что народ может не согласиться с их планами. Их власть такова, что они могут вообще не учитывать демократию в своих расчетах. 

Да, вышеописанный эпизод вызывает множество вопросов, ответов на которые у нас нет и шестнадцать лет спустя. Какова вообще роль Жискар д'Эстэна в создании Европейской сверхдержавы? Как его поразительная осведомленность в 1989 году связана с его же недавним авторством пресловутой Европейской конституции? И, в конце концов, при чем здесь Трехсторонняя комиссия?

Загадочная эта история имела продолжение, когда Жорж Бертуэн, европейский со-председатель все той же потусторонней комиссии, отправился в Москву готовить визит туда Жака Делора. Вот что докладывает об этом Загладин:

О беседе с сопредседателем трехсторонней комиссии Ж.Бертуэном

4 апреля 1990 г.

Во время встречи с Ж.Бертуэном, состоявшейся по его просьбе, последний высказал ряд соображений, касающихся предстоящего приезда в Москву Председателя Комиссии европейских сообществ Ж.Делора и его намерений.

I. Ж.Бертуэн, являющийся давним другом Ж.Делора, в начале беседы охарактеризовал его как человека сухого, очень деловитого, но в глубине души искреннего и верного своим убеждениям. Он способен их менять, но только под влиянием убедительных аргументов.

Далее собеседник отметил, что Ш.Делор приезжает в Москву, разумеется, прежде всего как председатель Комиссии европейских сообществ. Вместе с тем надо учитывать, что сейчас - это единственный западноевропейский политический деятель, который обладает определенным авторитетом и "что-то значит" для каждой из 12 стран, входящих в сообщества.

Так, например, если говорить о его собственной стране -Франции, - то это - один из возможных кандидатов в президенты. Тот факт, что Ф.Миттеран намекнул на возможность выдвижения М.Рокара на позиции своего преемника, сейчас мало что значит - до президентских выборов еще слишком много времени. Между тем Ж.Делор тоже будучи социалистом, как и Рокар, обладает несомненно гораздо большим политическим опытом и международным авторитетом.

Для немцев, продолжал Бертуэн, Делор - это единственный из западноевропейских политических деятелей, который пользуется доверием практически безоговорочно. Он поддерживает в Германии отношения со всеми политическими кругами, и все с ним в той или иной мере считаются.

Для англичан Делор - человек, который убедил профсоюзы поддержать идею Общего рынка. Разумеется, М.Тэтчер именно по этой причине не очень любит Делора, но считается с ним.

Делор пользуется уважением также и в Испании, Португалии и Греции, поскольку именно он в ходе переговоров о вступлении этих стран в Общий рынок добился для них более продолжительного переходного периода и более благоприятных условий приема.

Иными словами, завершил эту часть своих соображений Ж.Бертуэн, Делор - это человек, который способен повлиять на позиции других стран и от которого в какой-то мере многое зависит в будущей позиции европейских сообществ.

2. В настоящее время, говорил Бертуэн, Делора заботят следующие основные проблемы: германский вопрос (выступая за объединение двух германских государств, он стремится найти такое решение, которое не наносило бы ущерба ни европейским сообществам, ни общеевропейской идее); увеличение политических возможностей европейских сообществ, то есть фактически превращение их в своего рода федерацию; проблемы сотрудничества сообществ с Восточной Европой. По всем этим вопросам, естественно, он, видимо, захочет получить точку зрения советского руководства.

Особенно его будет интересовать, продолжал собеседник, такие аспекты названных проблем.

Делор хочет понять наши цели в отношении Восточной Европы, а еще точнее - его интересует, какими мы хотим видеть свои собственные отношения со странами Восточной Европы и отношения Запада с этими странами; что мы считаем важным с точки зрения как обеспечения своей собственной безопасности в военно-политическом смысле, так и экономической безопасности своей страны.

В этой связи Делор будет интересоваться, видимо, и вопросом о том, как мы относимся к идее европейской конфедерации. В беседе с самим Бертуэном Делор, как рассказывал собеседник, размышлял: идентично ли для Советского Союза понятие "европейская конфедерация" с понятием "общеевропейский дом"? Далее он ставил вопрос - считает ли Советский Союз себя принадлежащим к Европе целиком, то есть от Бреста до Владивостока. Или же СССР рассчитывает на "участие в Европе" только своей западной части. По мнению Делора, трудно представить себе, что весь Советский Союз, включая, например и его азиатские республики, может стать членом общеевропейского дома. Он хотел бы услышать советские аргументы по этому поводу.

По существу, продолжал Бертуэн, от того, какими будут эти аргументы, во многом будет зависеть дальнейшая эволюция концепций самого Делора. Ему не свойственна идея категорического отторжения всего Советского Союза от Европы. Он понимает, что СССР -единое целое. Однако вместе с тем, если весь СССР будет частью общеевропейского дома, то как следует поступать в отношении США?

Задавал Делор и такой вопрос (в ходе бесед с Бертуэном) - будет ли умным игнорировать Японию? Конечно, Япония - это не Европа. Но по существу Европа, США и Япония - это в какой-то мере единый комплекс. И не может ли европейский процесс со временем стать фактором, способствующим конструктивному взаимодействию всех стран северного полушария?

От себя Ж.Бертуэн добавил, что, по его личному мнению, у Делора нет ясности во всех этих вопросах. Все его рассуждения носят в себе элементы реализма. Но, с другой стороны, если пытаться строить сегодняшнюю политику на идее кооперации всего северного полушария, то не приведет ли это к подрыву собственно европейской идеи?

Так или иначе, по мнению Бертуэна, от итогов безеды Ж.Делора с М.С.Горбачевым во многом будут зависеть и краткосрочная и долгосрочная стратегии европейских сообществ.

3. Представляют интерес высказанные Ш.Бертуэном соображения, касающиеся взглядов Ж.Делора на общие подходы к современным международным отношениям. По мнению председателя Комиссии европейских сообществ, сейчас в мире идет как бы борьба между двумя типами дипломатии. Один тип - традиционная дипломатия защиты национальных интересов каждой страны, взятой в отдельности. Другой тип - дипломатия, построенная на учете растущей взаимозависимости государств, которая (взаимозависимость) предполагает необходимость интеграции как в экономике, так и в политике.

Видимо, как по словам Бертуэна рассуждает Делор, сейчас пока что речь идет о своего рода компромиссе между двумя подходами. Этот компромисс существенно влияет на позиции и отдельных стран, и ЕЭС в целом в отношении выбора дальнейшего пути, разработки так называемой архитектуры будущего европейского и мирового порядка.

По мнению Делора (который в принципе поддерживает политику Ф.Миттерана и в свою очередь пользуется поддержкой с его стороны), президент Франции до сих пор не сделал окончательного выбора между старым и новым типом дипломатии. Отсюда - его непоследовательность во многих вопросах, включая такие, как вопрос о роли Франции в мире и в Европе, германский вопрос.

Сам Делор считает, что нынешний компромиссный подход (проявляющийся, по его мнению, повсюду) не может просуществовать долго. Либо Европа и мир вернутся к старому подходу, что было бы чрезвычайно опасно, ибо возродило бы старые международные конфликты, либо же победит новый подход, ориентированный на широкую интеграцию, и тогда мир действительно сможет приобрести новое качество.

Не знаю, говорил Бертуэн, задаст этот вопрос Делор М.С.Горбачеву прямо или нет, но в уме он будет его держать.

4. Далее Ж.Бертуэн затронул проблемы трехсторонней комиссии, а также проблему встреч "большой семерки" Запада на высшем уровне. Для Делора, говорил он, все эти вопросы тесно связаны с будущим Европы.

Ф.Миттеран, говорил Бертуэн, поначалу резко отрицательно относился к деятельности трехсторонней комиссии и к встречам "большой семерки" Запада на высшем уровне. В 1980 [так в документе, правильно – 1981] году, когда его впервые пригласили в Оттаву на встречу этой "семерки", Миттеран долго колебался, ехать ему туда или нет.

Причина того, почему Миттеран проявлял колебания тогда и не полностью избавился от них сегодня, связана прежде всего, по мнению Бертуэна, с тем, что президент опасается: "большая семерка" может в конечном счете выродиться в форму нового господства США над всем западным миром. С учетом этого, Франция сейчас старается углубить взаимопонимание с Японией. В значительной мере с учетом этих же соображений у Миттерана все более глубокой становится идея привлечь Советский Союз к деятельности западной "семерки".

По существу, говорил Бертуэн, и трехсторонняя комиссия и "большая семерка" - это не столько результат субъективных политических расчетов США или других держав, сколько объективное выражение интеграционных процессов на макро-уровне.

Конечно, каждый из участников этих организаций имеет свои расчеты. Так, Дж.Буш, активизируя сейчас связи с европейскими сообществами ("доктрина Бейкера"), конечно, исходит не только из объективных факторов мирового развития, но и из чисто субъективного стремления США укрепить свои позиции в Европе. Точка зрения такая же у японского премьер-министра. Демонстрируя свои симпатии к Европе, про себя он думает о трудностях Токио в его отношениях с США. От такого рода расчетов уйти невозможно, говорил Бертуэн, но исходить надо не из них, а из объективных процессов, ибо именно они определяют будущее.

В Европе, продолжил собеседник, многие боятся гегемонии двух сверхдержав. Эта боязнь присуща и Ф.Миттерану, который полагает, что Европа должна быть более самостоятельной и не давать никому собой командовать. Но так как и ФРГ, и Великобритания, имея каждая свои расчеты, в значительной мере смотрят на Вашингтон как на своего ближайшего союзника, такая полная независимость европейцев, о которой мечтает французский президент, пока что оказывается иллюзорной.

Я, говорил Бертуэн, убежден, что Европа должна иметь самостоятельную роль прежде всего по отношению к США, но что добиться реального и выгодного для всех равновесия можно только на базе широкого сотрудничества как минимум трех компонентов - СССР, США и Западной Европы. По мнению Бертуэна, необходимо, чтобы СССР, если не в этом году, то хотя бы с будущего года, участвовал во встречах западной "семерки" на высшем уровне. Он считает также, что и европейские сообщества как отдельный партнер тоже должны там присутствовать. Тогда строительство "нового мира" действительно войдет в новую стадию.

Разумеется, "союз великих" не должен противопоставлять себя всем другим европейским странам. Наоборот, надо сотрудничать с ними. Но в каких рамках? На базе какой архитектуры?

Делор безусловно захочет услышать советскую концепцию европейской архитектуры, мировой архитектуры, построенных на принципе взаимозависимости. Свое место во всех этих комбинациях займет, конечно, и Восточная Европа.

В заключение Ж.Бертуэн сказал, что он решил рассказать мне настолько откровенно о планах Ж.Делора не только по праву давнего знакомого, но прежде всего потому, что он хочет, чтобы визит Делора в Москву был ознаменован действительно серьезным продвижением вперед в решении назревших европейских и мировых проблем. “А от этого решения во многом зависит наше общее будущее,” - закончил он.

В.Загладин

"  " апреля 1990 г.

Надо признать, мы знаем слишком мало о загадочной Трехсторонней комиссии чтобы делать какие-либо далеко идущие выводы. Едва ли, однако, она стала бы поддерживать анти-американский проект. Видимо, их конечные цели каким-то образом совпадали с целями европейской интеграции. Быть может, ЕС казался им шагом в направлении Мирового Правительства, которое грезилось им где-то в туманном будущем?

Такое предположение обычно отвергается с порога и высмеивается как "теория мирового заговора". Тем не менее, некоторые документы свидетельствуют в его пользу. Так, 25 октября 1990 г., в разговоре с аргентинским президентом Карлосом Менемом, Горбачев говорил:

…Но надо идти и дальше. Дальнейший прогресс зависит от действий Европы, Латинской Америки, стран азиатско-тихоокеанского региона. Вслед за европейским домом надо строить многие дома сотрудничества.

[…]

К.МЕНЕМ. […] если говорить об интеграции, то с нею все согласны. В Латинской Америке мы собираемся действовать по подобию Европы. Вообще у человечества нет другого выхода. А потом, когда интегрируемся, займемся завоеванием вселенной.

М.С.ГОРБАЧЕВ. Один из моих помощников написал как-то о том, что нужно создать мировое правительство. Над ним тогда посмеялись. А теперь?

К.МЕНЕМ. Перон 40 лет назад говорил о континентализме с тем, чтобы потом идти к мировому правительству.

М.С.ГОРБАЧЕВ. Думаю, мы должны думать о повышении роли ООН. 40 лет она не могла реализовать свой потенциал. Только сейчас она получила такую возможность. Вот Вам прообраз мирового правительства.

Если "реалистически мыслящая" Америка этому проекту немало способствовала, то для мифического американского империализма такая перспектива была ужасна. Ведь центром мира в этой прекрасной конструкции оказались бы Соединенные Штаты Европы, а не Америки. США же отводилась довольно скромная роль.

19 июля 1990 г. Делор, должным образом разрекламированный Бертуэном, приехал в Москву. Вот что он рассказал Горбачеву о своих архитектурных взглядах:

Я вижу три этажа в строительстве Европы. Первый этаж - строительство Европы "двенадцати". И тем, кто боится объединенной Германии и засилья немецкой марки, я говорю: если Германия находится среди "двенадцати", то победит не немецкая марка, а экю. Второй этаж - это Европа в целом, включая Советский Союз. Здесь, несомненно, важны вопросы разоружения, мер доверия, но стоит также и подумать к предстоящей встрече СБСЕ о мерах в области экологии, транспорта и энергетики. А когда подойдет время и экономика европейских стран достаточно сблизится, то можно будет перейти к тому, о чем говорил Миттеран -к европейской конфедерации. И третий этаж - это СБСЕ с участием США и Канады. Мы подключаем их к совместному решению великих дел. Но Европа растет, расширяется и приобретает все большую автономию.

Короче, как говорил Миттеран, "хотя США во многом дети Европы, они не должны становиться ее отцом".

– Спору нет, американцы – наши друзья. Очевидно и то, что в США такая форма жизни, культуры и нравов, которые отличаются от нашего собственного образа жизни, от нашей культуры. Я далек от того, чтобы как-то презирать или же свысока смотреть на культуру других регионов, например Юго-Восточной Азии. Но все-таки это совершенно не такая культура, как в Европе.

Впрочем, как обнаружилось впоследствии, дело было не столько в культуре, сколько в идеологии. Американцы не понимали и не принимали столь ценного артефакта европейской культуры, как социализм. Горбачевские рассуждения о придании социализму второго дыхания звучали для американцев, словно загадочные заклинания шамана какой-нибудь экзотической страны: непонятно, да и не больно-то интересно. Но когда Горбачев пожаловался Миттерану на американское непонимание, единственное, что тот мог в ответ посоветовать – не мечите бисера перед свиньями. Все равно, мол, социалистическая премудрость недоступна ковбойским мозгам. Сам французский президент в этом убедился уже давно.

…Это было в 1981 году. Жизнь все еще была прекрасна – Миттеран только что стал президентом и начал вводить во Франции социализм.

– У Вас два бога, – сказал он тогда президенту Рейгану. – Вы верующий. Стало быть, один бог у вас уже есть. А второй ваш бог – капитализм. Бог вашего духа – это Христос. Имя же другого бога, капитализма, – рынок. Но, на мой взгляд, бог в которого вы верите, прежде всего, это все-таки рынок.

Поглумившись таким образом над религиозными чувствами Рейгана, Миттеран продолжил свое социалистическое строительство во Франции. Как и следовало ожидать, через пару лет вся конструкция рухнула – но и это не обратило президента ни ко Христу, ни к рынку. И даже восемь лет спустя, когда социализм обанкротился и во всемирном масштабе, он с удовольствием вспоминал тот давний разговор с американским президентом.

Это у американцев глубоко укоренившаяся идеология, – обобщил он. – И у нас, в Европе, многие не разделяют эту американскую идеологию. Мы допускаем рынок, но как факт, а не как божество. И мы хотим его исправить. Рынок эффективен, но несправедлив. Надо совместить достоинства рынка с социальной справедливостью. Мы не хотим, чтобы одни и те же слои постоянно угнетались господствующими в западном обществе силами. Рынок, если он предоставлен самому себе, – это своего рода феодализм. Американская доктрина имеет в виду именно такой рынок. Мы друзья США. Наши системы похожи. Но их нельзя идентифицировать. США и Европа – разные общества.

Интересно, что Миттеран явно говорил здесь не об экономических различиях, а именно об идеологических. И он, и Горбачев отлично знали о регулирующей роли государства в экономике США. И даже говорили о ней с некоторым напором – вот, мол, американцы давно уже не живут с совершенно свободным рынком, а сами только и могут, что о нем рассуждать. Так что экономика тут была не при чем.

Пусть американцы и не жили при рыночной экономике, но они верили в рынок. У них было два бога. Они были еретиками, и поэтому им больше не было места в Европе. У Единой Европы и бог должен быть единым. Нет бога, кроме социализма, и Миттеран – пророк его.

А его премьер-министр Мишель Рокар, разговаривая с Горбачевым о западноевропейской интеграции, был еще более откровенен:

– Наша долгосрочная стратегия заключается в том, чтобы ослабить американское доминирование в Европе. Это относится и к валютно-финансовой сфере. Мы хотим создать реальный противовес американскому доллару. Тогда мы сможем не столь консервативно вести себя в отношении “третьего” мира. Ведь мы же осознаем, что тормозим развитие относящихся к этой категории стран. Облегчит это и контакты с восточноевропейскими государствами.

– Американцев, видимо, пугает перспектива обновленного Советского Союза и новой единой Европы, – отвечал Горбачев. – Каким в этом случае будет место Соединенных Штатов? Поэтому кое-кто там решил воспрепятствовать нашей перестройке, общеевропейскому процессу, чтобы сохранить за США ту роль, которую они играли в прошлом.

Рокар с таким “виденьем подходов США” согласился. Но все же этот разговор закончился на конструктивно-оптимистической ноте:

– Мы должны смотреть в будущее, – сказал Горбачев. – Каждый должен делать свою часть общего дела.

– Вы правы, – отвечал Рокар. – Сейчас Франция и СССР – сообщники в деле мира.

Как бы там ни было, традиционный анти-американизм многих сил в Европе вовсю использовался, чтобы привлечь их на свою сторону. Так, докладывая о своем разговоре с бывшим французским послом в СССР Анри Фроман-Мерисом, Загладин отмечает:

Собеседник […] сказал, что в последнее время особую настороженность во Франции вызывают наши возражения против военного сотрудничества стран ЕЭС. С самого начала, продолжал Фроман-Мерис, мы отнюдь не собирались ограничиться только "общим рынком". И мы пойдем дальше, - не знаю, к какой форме политического объединения, но пойдем. Может быть, в конце концов это будет федерация или конфедерация, или союз, но что-то политически единое будет. А такое единение, естественно, охватит и оборону.

Напомнил Фроман-Мерису, что М.С.Горбачев еще два года назад говорил: мы готовы к контактам с Европейским сообществом и в политической сфере в той мере, в какой оно будет выступать как политическая единица. И такие контакты идут. Что же касается обороны, то нас беспокоят главным образом его перспективы: не стало ли бы объединение Европы в военном плане стимулом новой гонки вооружений. Ведь ныне обозначилась тенденция к снижению уровня вооруженности на континенте.

Собеседник заверял, что на Западе никто не думает о повышении уровня вооруженности, наоборот. А затем, почему-то перейдя на полушепот, сказал: "Поймите, ведь это будет не американское объединение, а европейское, и не в рамках НАТО". На мое возражение, что большинство членов ЕЭС - участники военной организации НАТО, собеседник, поморщившись, ответил: "Европа все-таки хочет иметь свою собственную оборонную политику, да и обсуждать потом связанные с ней вопросы она будет с вами".

Беседа на эту тему закончилась пожеланием собеседника, чтобы мы "не пережали" с идеей Общеевропейского дома, не "отпугнули" европейцев.

5. Между молотом и наковальней

Так что насчет Запада Горбачев мог не беспокоится: победа общеевропейского социализма там была уже близка. Другое дело – Восточная Европа, которая, со своей аллергией на социализм, все больше напоминала огромную брешь в стене "общеевропейского дома". Надо было срочно вовлекать ее мятежные страны в общий проект.

– Как ни трудны проблемы в Восточной Европе, – проповедовал Горбачев 24 ноября 1989 года приехавшему в Москву Тадеушу Мазовецкому, – мы обязаны сохранить общеевропейский процесс. Для этого все его участники должны проявлять очень зрелый подход.

Должны меняться не только мы, но и вы. К сожалению, не все и не всегда это осознают. Вот – моя давняя партнерша по международным проблемам госпожа Тэтчер опять недавно расценила процессы в Восточной Европе как "крах социализма". Это, прямо скажу, не прорыв в мышлении. Социализм обновляется. Нам еще предстоит увидеть обновленный социализм. И нельзя ехать в ХХI век на старом коньке, со старыми представлениями и недоверием друг к другу. Ведь хорошо известно, к какой тупиковой конфронтации это привело.

Поэтому еще раз подчеркиваю – не только мы должны изменяться, но и вы.

Необходимы взаимные перемены, уводящие от конфронтации. Необходим исторический поворот к взаимной терпимости, уважительности.

– В связи с Вашей идеей общеевропейского дома, – отвечал Мазовецкий, – хотел бы заметить, что в этом доме у нас с Вами квартиры на одной лестничной площадке.

– Мы исходим из этого, – радостно подтвердил Горбачев.

Намеки Горбачева был достаточно прозрачны: не стоит демонтировать социализм в Польше и вообще в Восточной Европе. В "общеевропейском доме" социализм еще пригодится. А Ярузельскому он говорил то же самое (13 апреля 1990 г.) практически открытым текстом:

Положение в Восточной Европе надо оценивать в масштабах общеевропейских процессов. С этой точки зрения целиком сохранить то, что имели раньше союзные страны в военно-политическом и экономическом отношении, нереально. Но вместе с тем была бы крайне вредной и политическая суета, стремление в одночасье отказаться от всего и вся. Такого рода суета особенно заметно сказывается в Венгрии, да и в какой-то мере в Чехословакии. Даже Запад не хотел бы поспешного демонтажа существующих в Европе военно-политических и экономических структур. Гораздо разумнее не ликвидировать, а видоизменять их с учетом процессов, происходящих на континенте. А это как раз те процессы, которые вписываются в идею формирования общеевропейского дома.

Социализм в Восточной Европе спасали всем миром: Ярузельский и ему подобные – изнутри, Горбачев – с Востока, и еще очень многие – с Запада. В этой части света особенно усердствовал Миттеран. Французский президент очень боялся, что распад Советской империи приведет к "дроблению всей Европы, ее превращению в хаос государств, из которых ничего не слепишь". Он считал необходимым "любой ценой продумать создание структур, которые позволили бы удержать все эти движения".

Первое, что пришло в голову французским социалистам – это просто расширить Европейские Сообщества, включив в них всю Восточную Европу и СССР.

Ближайший сотрудник Миттерана Ж[ак] Аттали сообщил [Загладину], что в европейских сообществах сейчас продумывается план создания нового органа. Наряду с Европейским парламентом, предполагается создать также и Сенат Европы. В сенате будут представлены не государства, а отдельные регионы. Иными словами, от Франции, например, там будут заседать представители Эльзаса и Лотарингии, Бретани и Нормандии и т.д. От Испании – представители Каталонии, страны Басков, Андалусии и т.д. Тем самым будут удовлетворены амбиции не только стран, но и отдельных регионов.

Может быть, – риторически спрашивал Ж.Аттали, – в будущем если СССР, как государство, будет представлен в Европарламенте, то отдельные его регионы, как Литва, – в Сенате Европы? Отвечая на мой вопрос: а допускает ли Аттали вступление СССР в Европейское сообщество, что только и может обеспечить возможность его участия в Европарламенте, Аттали ответил:  "Это, конечно, вопрос перспективы и дальнейшего развития СССР. Но лично я, – скорее, как теоретик политики, чем как практик, – вполне допускаю это".

Как видим, уже тогда зодчие Евросоюза мечтали на досуге о его безмерном расширении. Но только как теоретики политики. А перевоплощаясь в практиков, тут же находили в своих планах многие недостатки. Например, Миттеран вообще не считал ЕЭС хорошей основой для "общеевропейского дома".

Надо учесть, – говорил он, – что идеологически в сообществах преобладают более консервативные идеи, чем, например, мои собственные. Там доминирует либерализм, отчасти в духе христианской демократии.

А постепенное вытеснение этих идеологий социализмом представлялось Миттерану слишком долгим делом.

Тем более, что если поставить ЕЭС в центр проекта, Западная Европа оказалась бы центром общеевропейской империи, Восточная – провинцией, а Советский Союз – дальней окраиной. Как объяснял Миттеран Горбачеву, "на Западе мы будем говорить обо всем, с Восточной Европой – о чем-то, а с вами – о безопасности, меньше – об экономике. И возникнет Европа, развивающаяся двумя разными скоростями".

В самом деле, рассуждал Миттеран, представим себе, что ЕЭС просто начинает переговоры с Восточной Европой о своем расширении.

…что это даст? На одной стороне стола будут сидеть представители трехсот сорока миллионов процветающих европейцев, а на другой – делегаты восьми или двадцати миллионов человек, живущих недостаточно хорошо. Что смогут они сказать друг другу? Отношения между мощными европейскими сообществами и малыми странами могут породить ситуацию ущемления достоинства этих стран, которые станут по существу колониями сообществ. Это было бы опасно для будущего.

Наконец, главный недостаток этого варианта в том, что тогда "у Советского Союза может возникнуть ощущение изолированности". И это тем хуже, что ощущение будет правильным. А между тем, именно важная роль СССР в "строительстве" должна была гарантировать в объединенной Европе социализм.

Потому и не соглашался Миттеран дать Европейским сообществам великое будущее.

Европейские сообщества, конечно, могут расширяться за счет Австрии, Швеции, впоследствии может быть и Чехословакии. Но они не могут слишком "полнеть", – иначе возникнут новые риски.

Адекватной же формой контроля над Восточной Европой будет не ЕЭС, считал Миттеран, а "европейская конфедерация".

По замыслу Миттерана, у конфедерации должны быть два "полюса" – Москва и Париж – которые осуществляли бы совместный контроль надо всем, что между ними. Полюса "должны играть активную роль, как факторы европейского равновесия". А для этого

они должны быть представлены везде, где обсуждаются актуальные проблемы, будь то германский вопрос, эволюция Соединенных Штатов, сепаратистские тенденции в Европе и так далее. Я употреблял понятие "конфедерация". Можно, конечно, предложить что-то другое. Но иметь общее учреждение, общую структуру надо.

Говоря проще, через европейскую конфедерацию Москва и Париж будут управлять Германией и Восточной Европой, подавлять стремление разных народов к независимости и согласовывать внешнюю политику конфедерации, прежде всего по отношению к США. То есть конфедерация всего лишь уточняла политические и юридические формы "общеевропейского дома". 

Последовательность действий для создания этой конфедерации Миттеран тщательно скопировал с создания Европейских сообществ после войны. Именно поэтому начинать, по его мнению, следовало с экономики:

Европейские сообщества начинались с экономического объединения. Но теперь мы говорим обо всем. Это хороший пример.

Так же, как и в ЕЭС, вслед за экономическим сотрудничеством пойдет и политическое, которое затем породит постоянные политические структуры. А оттуда уже и до единого конфедеративного государства – один шаг.

Как гармонизировать европейские сообщества, ассоциацию свободной торговли, другие страны, СССР? Думаю, что самое главное – развивать политическое, техническое, экономическое, культурное сотрудничество. А затем можно будет выйти к реализации полномерного политического проекта.

Идея была в том, чтобы навязать Европе, прежде всего – Восточной, выбор между двумя "полюсами", полностью исключив все другие альтернативы. Хотите – спасайтесь от Советского Союза через европейскую интеграцию. Хотите – спасайтесь от Европейского Союза через союз с Москвой. Третьего не дано. А уж потом избранный вами хозяин распорядится вашей судьбой, в полном согласии с другим "полюсом" и с высшими соображениями "исторической логики развития континента". Москва прикажет своим сателлитам строить "общеевропейский дом", а Европа своим – "нормализовать отношения с СССР".

Хотя сам проект "европейской конфедерации" был вскоре забыт, в целом эта схема оказалась очень полезной. Ведь неискушенные восточноевропейские демократы смотрели на мир очень наивно. В их представлении Восток олицетворял собой коммунизм и мрак (что было близко к истине), а Запад – демократию и свет (что было от истины очень далеко). Эти две силы, по их мнению, находились в непримиримой борьбе. Поэтому все, что исходило с Запада, казалось им чуть ли не божественным откровением. Им казалось, что любое сближение с Западом означает для них дальнейшее избавление от Востока.

Увы, эта черно-белая картина была далека от действительности. Как мы видели, Запад и Восток давно уже были в сговоре. Поэтому, для Восточной Европы сближение с Западом, и особенно с европейскими интеграционными структурами, означало сближение с СССР. Эта истина настолько расходилась с общепризнанными аксиомами, что восточноевропейские кролики безо всякого колебания шагали в пасть к удаву. Хотя, казалось бы, смысл их действий был уже совершенно ясен.

Мы намерены развивать отношения с СССР как с близким соседом, – говорил Горбачеву 12 октября 1990 года польский министр иностранных дел Скубишевский, – и вмонтировать их в новый общеевропейский контекст: Польша вообще отдает приоритет общеевропейской политике, преодолению раскола в Европе. Фактически политического раздела континента уже нет. Но сохраняется экономическая пропасть. Нельзя допустить, чтобы граница по Одеру-Нейсе была границей между изобилием и бедностью, между хорошо и плохо организованной экономикой. В целом в общеевропейском процессе все большее значение будет иметь экономический фактор.

В общеевропейском сотрудничестве СССР занимает особое место. Конечно, это и мировая сверхдержава, но и европейская. Она не может не сыграть более великой роли в общеевропейском процессе, чем другая сверхдержава – США.

[…]

Вчера мы с Э.А.Шеварднадзе не успели подробно обсудить проблемы СБСЕ. У меня есть пара соображений, которые, как мне советуют, не надо высказывать на широких форумах СБСЕ, но здесь я бы их высказал. До сих пор процесс СБСЕ строился вокруг двух главных тем: во-первых, политика разоружения и, во-вторых, это были форумы идеологической конфронтации. Второе направление теперь исчезло. Взамен нужна новая концепция, новый метод. Этим новым становится институционализация общеевропейского процесса. Вместо прошлого деления Восток-Запад теперь надо всем вместе браться и решать конкретные проблемы – одну за другой.

В каком контексте это происходит? ОВД переживает кризис, а НАТО, напротив, укрепляется. Я считаю: когда будут исчерпаны функции ОВД и когда затем она исчезнет, это приведет и к исчезновению НАТО.

Есть вопрос: как совместить наличие НАТО с общеевропейским процессом? США предпочитают НАТО, чтобы сохранить свое военное присутствие в Европе. Я помню: на совещании ПКК Вы, г-н Президент, говорили, что войска США в Европе играют стабилизирующую роль. Надо поискать удовлетворительное для всех сочетание подходов.

Едва ли Скубишевский понимал, насколько просоветскую линию он здесь ведет. Он-то, вероятно, был убежден, что занят строительством новой Европы, которая навсегда убережет Польшу от советского влияния.

Также и Гавел предлагал Горбачеву его же, горбачевский, план переустройства Европы, будучи уверен, что план это – западный:

Думаю, важно чтобы хельсинкский процесс перерос в нечто большее, чем то, что имеет место до сих пор. Надо ликвидировать раскол Европы и наметить новую систему безопасности, которая заменила бы нынешние противостоящие друг другу структуры, стала бы своего рода приемником Варшавского Договора и НАТО. […] Это ослабило бы и необходимость присутствия американских войск, хотя не исключало бы его вовсе. Словом, создалась бы новая, более гибкая и конструктивная система сотрудничества в Европе. […]

 Таким образом, был бы решен вопрос и о Варшавском пакте. Варшавский Договор и НАТО из военных образований превратились бы в политические, а в конечном счете слились бы в единую систему общеевропейской безопасности.

По той же причине Гавел поначалу впутался в проект "европейской конфедерации", не заметив, что это – самый прямой путь к восстановлению Советской империи. По предложению Миттерана, президенты Франции и Чехословакии вместе созвали в Праге в 1991 году "Ассамблею" для обсуждения этого проекта.

Отдать Гавелу должное, он довольно быстро разобрался, что к чему. Именно поэтому "пражский процесс" вскоре забуксовал.

Когда я выдвинул идею европейской конфедерации, – рассказывал потом Миттеран Горбачеву, – меня тотчас же во Франции стали расспрашивать: как, Вы собираетесь создавать это вместе с коммунистической Россией? Я отвечал, да, вместе с Россией, причем России самой решать, какой будет ее дальнейшая судьба. Должен заметить, что такого рода мой ответ вызвал кое-где негативную реакцию. Именно из-за этого некоторые восточноевропейские государства, ранее бывшие членами ОВД, в частности, Чехословакия сейчас в определенной степени дистанцировались от идеи европейской конфедерации. На эту тему у меня недавно был разговор с Гавелом. Я его спросил, неужели Вы действительно считаете это очень важным. Но разве это может быть важным с точки зрения истории?

Однако Гавел, как и другие восточноевропейские демократы, держались твердо. На все уговоры Миттерана сотоварищи они отвечали, что предпочли бы создать конфедерацию с участием США, но без СССР. А между тем, продолжали демонтировать социализм, что было уже совсем огорчительно.

…процессы преобразований в государствах Восточной и Центральной Европы проходят под знаком демонтажа социализма, нарастания элементов "дикого капитализма", снижения уровня социальной защищенности трудящихся, – докладывал Международный отдел ЦК в июне. – Это вызывает обеспокоенность у ведущих европейских партий, входящих в Социалистический Интернационал. Ими ведется поиск способов противодействия нежелательным тенденциям в общественном развитии. […]

Наиболее активно за обсуждение возникших проблем высказывается Французская социалистическая партия (ФСП), что объясняется прежде всего ее положением правящей партии и позицией руководства, которое, по-видимому, встревожено проблемой выживания социалистической идеи в условиях ее кризиса в Восточной Европе.

Вопрос о том, почему же вместо "обновления социализма" случился его кризис, в тупик наших героев не поставил. Разумеется, все дело в происках врагов. Врагами в данном случае оказались какие-то мифические "силы неолиберализма", "уже создающие свои организационные и политические структуры в Восточной Европе". Они-то и совратили малых сих с пути социалистического. Однако, обнадеживал Международный отдел, европейские левые уже поняли необходимость противодействовать этим темным силам.

Конечно, меньшевики есть меньшевики, и их противодействие выражается, в первую очередь, в бесконечной болтовне. На каждый реальный шаг у них приходится как минимум дюжина программ. Так и здесь, в качестве самых срочных мер по разрешению кризиса партии Социнтерна предложили:

– создание общеевропейского центра по изучению проблем отношений между социалистами и коммунистами;

– обсудить в европейском левом движении новую концепцию действий социалистических и социал-демократических партий в условиях изменяющейся Европы;

– П.Моруа неоднократно выражал свою готовность приехать в СССР и обсудить этот круг вопросов с руководством КПСС;

– провести 10-11 октября 1991 года в Страсбурге Международный коллоквиум "Европейское сообщество и Восточная Европа после объединения Германии: вызов для левых".

И так далее. Ну, а Международный отдел, конечно, подыграл – эти предложения принял и своих, в том же духе, добавил. Однако за каждую дюжину программ и вправду можно было купить один шаг реального движения. Например, западные левые могли помочь

привлечь внимание международных политических кругов и общественности к неконструктивной позиции Венгрии, Польши и Чехословакии (к которым, возможно, присоединится и Болгария) по вопросу о новых договорах этих стран с Советским Союзом. Важно показать, что возражения наших бывших союзников против обязательств о неучастии "в каких-либо союзах, направленных друг против друга", и тот факт, что эта линия проводится в тесном контакте с западным блоком, привносят качественно новые элементы не только в региональную, но и в общеевропейскую ситуацию в целом, не учитывают итогов Парижской конференции СБСЕ, чреваты нарушением баланса интересов, открывшего перспективу строительства мирной Европы, –

писал Международный отдел.

Дело было в том, что советские тогда пытались заменить приснопамятный Варшавский договор серией двусторонних пост-Варшавских договоров между СССР и каждой из восточноевропейских стран. Ну, а бывшие "братья", естественно, пытались от этой перспективы отвертеться. Организовать на них давление с Запада, чтобы были сговорчивее, и поручили социал-демократам.

Еще важнее, однако, было экономическое давление Запада на Восточную Европу.

Горбачев, приглашенный в июле 1991 года на Лондонскую встречу "большой семерки", пожаловался там, что "произошло разрушение экономических связей между Советским Союзом и его соседями". В ответ председатель комиссии Европейских сообществ Жак Делор предложил "подумать о механизме в целях восстановления ваших экономических связей":

…вам пришлось сократить закупки в Восточной Европе, произошло уменьшение резервов и рост частной задолженности. Как действовать? Думаю, вам необходимо обсудить этот вопрос с министрами финансов [стран семерки], с МВФ, дать информацию.

Тему подхватил итальянский премьер-министр Джулио Андреотти, вставив в свои восторженные рассуждения о том, как вообще изменился мир, такой пассаж:

Сегодня мы здесь обсуждаем, как содействовать улучшению отношений Советского Союза со странами бывшего Варшавского Договора. И я счастлив, что дожил до того дня, когда мы говорим Советскому Союзу, чтобы он не уходил из этого региона.

Последний гвоздь забил премьер-министр Голландии Любберс (представлявший, вместе с Делором, Европейские Сообщества). Он отлил осторожные рассуждения Делора и бурные восторги Андреотти в железную форму решения. Вдобавок, Любберс предложил Горбачеву и услуги ЕЭС в решении этой проблемы:

Я хотел бы поддержать мысль Дж.Андреотти о сотрудничестве между Советским Союзом и Европейским сообществом в восстановлении связей со странами Центральной Европы. Это – наша общая ответственность. Вы [Горбачев] говорили о разводе, после которого бывшие супруги понимают, как они были нужны друг другу. Я думаю, надо постараться помочь в этой ситуации. Поэтому я предложил бы изучить вопрос о том, каким образом можно это сделать. Г-н Делор предлагал подумать о создании механизма, который способствовал бы возобновлению торговли с этими странами. Я поддерживаю эту мысль.

Ну, а председательствующий, премьер-министр Великобритании Мейджор, аккуратно свел все эти рассуждения воедино и оформил как общее решение "семерки":

…отдавая себе отчет в том, что, как отметил Президент Горбачев, произошло разрушение экономических связей между Советским Союзом и его соседями, мы будем содействовать восстановлению этих связей…

А говоря проще – восстановлению Советской империи, только теперь экономической, а не военной. Едва ли кто-то из них не понимал, что речь идет об отнюдь не добровольном возвращении "бывших супруг" Советского Союза в прежний гарем. Кабы восточноевропейские страны этого хотели – так и безо всяких внешних "механизмов" наладили бы торговлю. Так уж торговля устроена, что сама собой возникает именно там, где она нужна.

Речь шла не о помощи, а именно о международном экономическом давлении, с целью загнать их обратно в социалистический концлагерь.

6. Ударная стройка

Итак, просоветский союз разросся шире, чем его основатели могли когда-либо надеяться. Не только левые, но практически весь мир боготворил Горбачева. Все его идеи, включая и "общеевропейский дом", принимались с восторгом – хотя подавляющее большинство его последователей, конечно, ничуть не понимали, что он имеет в виду.

Наивный парижский мэр Жак Ширак совершенно запутался в "общеевропейском доме" (что, впрочем, никак не мешало ему волностью поддерживать этот проект). Он в простоте своей возомнил, что раз Горбачев (по своим же словам) не собирается отказываться от социализма, то объединенная Европа так и будет состоять из двух разных частей – социалистического Востока и капиталистического Запада. Третий возможный вариант ему как-то не пришел в голову.

Если мы правильно вас понимаем, то общий европейский дом, о котором Вы упоминали, включает в себя два частично разделенных, но находящихся под одной крышей строения. Что же касается нас, то мы желаем построить здание более однородное, с большей степенью взаимопроникновения составляющих его частей и с опорой на мир, укрепленный в результате политики разоружения, на растущие обмены, совместное процветание, все более единообразное понимание прав человека, – уговаривал Ширак Горбачева в 1989 году.

Думаю, Вы неточно понимаете наш подход, – отвечал тот. – Возможно, у Вас нет полной информации о том, что мы в действительности имеем в виду.

Судите сами, что может получиться, если вы скажете нам: становитесь такими, как нам хочется, а мы подождем, посмотрим. Мы в свою очередь обратимся к вам с такой просьбой. Разумеется, ничего путного не получится. Нужны другие подходы.

Есть определенные реальности: две системы, две военно-политические организации, присущие каждому из нас ценности. Так давайте на базе этих реальностей попытаемся продвинуть вперед весь этот процесс. Причем наряду с политическими контактами давайте налаживать связи между военно-политическими организациями, экономическими сообществами, культурными центрами, столицами и так далее. Все это, по нашему убеждению, создает новую ситуацию, в рамках которой шаг за шагом устраняются наслоения Холодной войны и отчуждения.

Одним словом, есть позитивный потенциал. Это все равно как одна семья. В ней могут быть разные члены, но это не мешает им нормально существовать, нести ответственность за себя самого и за свою семью. Надо исходить не из идеологических установок и привязанностей, а из существующих реальностей. В результате общения, обмена идеями вся ситуация может стать иной. Могут возникнуть новые варианты, о которых мы еще не подозреваем и которыми нам придется заниматься.

Под конец советский лидер совсем разоткровенничался:

Пожалуй, единственным трудным вопросом после того, как мы построим общий европейский дом, будет проблема, где будет главная столица. – Тут, видимо, Горбачев понял, что зашел слишком далеко, засмеялся и сказал, – Но, наверное, пусть все столицы остаются как есть.

И Ширак, счастливый, отправился работать на стройку. Там он и провел последующие пятнадцать лет – даже когда главный архитектор уже отошел от дел и занялся, наконец, продажей пиццы.

Социалисты были не столь наивны и понимали больше: 

Мы считаем, что бригада строителей этого дома должна быть общеевропейской, – объяснял Горбачев Фогелю в апреле 1989 г. – Здесь есть свои реальности. Это НАТО и Варшавский договор.

Х.-Й.Фогель. Каждому дому нужны несущие стены. Эти организации таковыми являются.

Двумя другими "стенами" своего здания, как оба они радостно согласились, должны были стать ЕЭС и СЭВ.

Важно, чтобы интеграционные процессы, идущие в обеих частях Европы, не разошлись, – подчеркнул Горбачев.

Следовательно, на первой стадии "общеевропейский дом" означал для Восточной Европы, прежде всего, укрепление СЭВ. Чтобы быть адекватным партнером для ЕЭС, надо было сплотиться еще теснее.

Э.ХОНЕККЕР. [...] И все же мы считаем, что страны ЕЭС в конечном итоге договорятся между собой. Они уже ввели универсальную расчетную единицу – экю, которая получит хождение наряду с национальными валютами. Чтобы не быть голословным, хочу передать тебе в качестве сувенира монету достоинством в 50 экю.

М.С.ГОРБАЧЕВ. Спасибо. Кстати, а почему бы нам не ввести в СЭВ единую валюту?

Хоннекер был не против, но считал необходимым тщательно подготовиться к этому. Начать он предлагал не с валюты, а с общего рынка – разумеется, социалистического.

М.С.ГОРБАЧЕВ. Хорошо, поговорим на эту тему в будущем [1989] году. Но, может, наши товарищи встретятся по этому вопросу?

Э.ХОНЕККЕР. Хорошо, мы за предварительные консультации. Пока же, как мы считаем, нам следует создавать организацию объединенных социалистических государств Европы. Надо уже сейчас продумывать дальнейшие этапы нашего развития, вне зависимости от того, все ли наши страны согласятся с этой идеей или нет.

Господство транснациональных монополий в Западной Европе значительно упрощает создание таких форм политической интеграции, как, например, Европарламент. К этому следует добавить, что к 1992 г. страны ЕС не будут иметь между собой границ.

А раз в Восточной Европе транснациональных монополий не было, надо было продвигаться к интеграции средствами чисто социалистическими.

Вскоре, однако, в Восточной Европе стало не до интеграции… События 1989 года вызвали у западной части архитектурного коллектива плохо скрываемую панику. Так, в ноябре французский министр иностранных дел Ролан Дюма поспешил в Москву – удостовериться, что старый план остается в силе.

Хотелось бы […] узнать, – спросил он у Горбачева, – как Вы видите движение в направлении нового европейского порядка в нынешней ситуации, исходя из интересов обеспечения стабильности и мира. Это перекликается с Вашими словами об общеевропейском доме.

Ведь мы в Западной Европе уже построили первый этаж такого дома - западноевропейскую интеграцию.

М.С.ГОРБАЧЕВ. Это всего лишь отсек.

Р.ДЮМА. Да, это можно назвать отсеком. Но если мы будем строить следующие этажи, надо иметь общую архитектурную концепцию, постараться, чтобы этажи были совместимыми.

У Дюма были все основания для беспокойства, ибо восточная часть их общего дома неожиданно покрылась трещинами, а стропила уже летели на головы незадачливым строителям. Берлинскую стену как раз только что сравняли с землей, что убедительно показывало хлипкость всей конструкции. Сейчас, как никогда, Горбачеву требовалась поддержка с Запада.

Все согласны в том, что в странах Восточной Европы набирают скорость перемены. Но меняется ли Запад? – потребовал он.

Р.ДЮМА. Это хороший вопрос.

М.С.ГОРБАЧЕВ. Здесь важно не запоздать, вовремя отреагировать на позитивные тенденции, помочь им. Кстати, моя беседа с Вами облегчается тем, что мы представляем две тенденции социалистического, рабочего движения. Не забыли ли Вы об этом?

Р.ДЮМА. Если Вы видите в моих глазах удивление, то это только потому, что я хотел сказать то же самое.

На этой стадии любой более здравомыслящий каменщик уже спасался бы бегством, ибо Советская империя погибла и никакая сила в мире уже не могла спасти ее, а точнее – воскресить. Но социалисты не оставили своих попыток до самого конца. Ослик не мог смириться с исчезновением той морковки, за которой он упорно шел целое столетие.

И ведь в какой момент! Накануне великой исторической победы, когда левые сумели похитить европейский проект и уже готовились к "строительству нового международного порядка в масштабах всего мира". Они уже поверили в свою непобедимость. И потому продолжали свои попытки.

В самый последний момент, всего за несколько месяцев до полного исчезновения Советского Союза, никто иной, как Пьер Моруа (бывший премьер-министр Франции и вице-председатель Социнтерна) все рвался приехать в Москву, чтобы вместе разработать стратегию выхода из кризиса. И  таки приехал 17 сентября 1991 г. во главе большой делегации Социнтерна.

И еще я хотел бы затронуть вопрос, – говорил он Горбачеву, – действительно сложный – о будущем социализма в Вашей стране. […] Вы сами сказали, что старая коммунистическая модель исчезла. И социализм в Вашей стране будет, конечно, советским, таким, какой подходит именно для Вашей страны. Однако убежден, что ваше демократическое общество впишется в рамки того социалистического движения, которое развивается и в Европе, и во всем мире.

[…]

У меня вызывает волнение сознание того, что если в течение 73 лет два движения в рабочем движении были разъединены, то сейчас мы здесь, мы рядом с Вами. Мы надеемся, что социализм, свобода, демократия будут судьбой вашей и наших стран в рамках того многообразия, которое мы видим.

Наконец-то этот осел получил свою морковку.

Между тем, в великом, могучем и обновленном Советском Союзе не осталось уже ни одной республики. Все они провозгласили свой суверенитет. Так что, хотя Горбачев все еще и являлся президентом Кремля, по другую сторону его стен уже не осталось ни пяди земли, которую можно было считать советской.

Тем не менее, иностранные паломники шли к Горбачеву нескончаемой чередой, предлагая деньги, поддержку и любовь. Ничего страшного не произошло, убеждали друг друга большевики с меньшевиками. В конце концов, страны Западной Европы тоже совершенно суверенны, а все равно объединяются в структурах "европейского дома". Задача, таким образом, сводится к уже знакомой…

В разговоре с Горбачевым министр иностранных дел Германии Ганс-Дитрих Геншер проводил эту параллель с большим вкусом: 

Как вы помните, тысячу лет тому назад в Европе была одна империя – Каролингов, затем последовал ее распад, многовековая фаза национальных государств с их бесконечной враждой вплоть до потрясений ХХ века. Теперь мы в Европе вступили в фазу формирования конфедеративных структур, когда стираются границы и создается совместное экономическое и политическое пространство. Это – закономерный итог развития, который потребовал многих столетий.

У республик Советского Союза сейчас имеется уникальный шанс избежать фазы обособления национальных государств и сразу шагнуть в эпоху конфедеративных форм государственной жизни. Это сэкономит им целый исторический период с вероятными весьма нелегкими испытаниями.

– Очень хорошая мысль, – похлопал его по плечу Горбачев. И повелел: – Был бы рад услышать ее в Вашем завтрашнем выступлении на конференции СБСЕ.

– Постараюсь вмонтировать ее в выступление, – угодливо отозвался Геншер.

Горбачева-то, впрочем, особенно уговаривать было не надо. Но не может быть сомнений, что и лидеры бывших советских, а ныне суверенных республик тоже не единожды слышали от Геншера и об империи Каролингов, и об уникальном историческом шансе.

Да и не один только Геншер читал им лекции на эту тему. Делор, например, еще летом 1990 года укорял их:

Как же так получается, что Европа идет к интеграции, а вы – к разрушению общих структур?

Через год, однако, милые Делору "общие структуры" пришлось разогнать за попытку государственного переворота. Один лишь Горбачев ловко ушел от ответственности и уже через несколько дней заговорил о необходимости создать новые такие же структуры. Снова собрал он лидеров бывших советских республик в Ново-Огарево и принялся навязывать им новый Союзный договор. А для тех, кто уж очень упирался – другой договор, для начала чисто экономический.

Короче, проблема приобретала все больше сходства с той, которую как раз решали его европейские партнеры. Как свидетельствует тогдашний министр иностранных дел СССР Борис Панкин, в Ново-Огарево "образ и дух" Европейского Сообщества "как бы витал в зале заседаний". Более того:

Парадоксально, но факт: когда Горбачев чересчур уж нажимал на сравнение с ЕС, кто-нибудь из членов Госсовета[, то есть лидеров республик,] обязательно охлаждал его пыл, напоминая, что Общий рынок – это все-таки сообщество разных государств, а мы пока, слава Богу, федерация…

Вот как заговорили, голубчики! Давно бы так.

По сравнению с неопытными лидерами республик, у Горбачева было одно несомненное преимущество: к его услугам были лучшие в мире специалисты по навязыванию такого рода сообществ и союзов. От них он знал все тонкости этого малоизведанного ремесла. Он знал, например, что самое важное – это единая валюта, а все остальное приложится. Все равно без отдельной валюты нет отдельной экономической политики, стало быть – нет и независимых государств, а все их декларации о суверенитете ничего не стоят. Что бы ни декларировалось, а единая валюта обязательно повлечет за собой единую конституцию и государственность.

С 1957 года существует Общий рынок двенадцати стран Европейского Сообщества, – просвещал Горбачева французский министр экономики Пьер Береговуа. – В последние несколько лет мы идем по пути ускоренной экономической интеграции. Еще до конца этого столетия у нас будет единая валюта или, как минимум, общая валюта.  

Заметим, Береговуа не пришло в голову, что избиратель может проголосовать против этого. Ну нет в социалистических схемах воли народа, – у них так называется нечто совершенно другое.

В вашей стране уже сейчас есть единая валюта, – продолжал Береговуа. – Возникает вопрос: нужно ли вам сейчас от нее избавляться, а через 30 лет снова создавать?

Конечно, не нужно – мнение Горбачева на эту тему было хорошо известно. Но как заставить несознательные народы Советского Союза понять это?

Да очень просто. Запад поможет Горбачеву срочно конвертировать рубль, а другие валюты, если они и появятся, останутся неконвертируемыми. Хотя при конвертируемом-то рубле вряд ли кто-нибудь все еще захочет иметь отдельную валюту. Но если и захочет – не беда. Все равно они неизбежно будут крепко привязаны к сильному  рублю.

– До сих пор, – говорил Береговуа, – у вас существует единая валюта, единый банк для внешней торговли, единый канал движения иностранной валюты. Возникает вопрос о возможности появления в Союзе нескольких валют. Думаю, что это вполне вероятно. Но если так, то хотелось бы знать, какая между ними будет связь, какие валютные договоренности будут действовать в вопросах экспорта, импорта, инвестиций. Каков будет механизм финансирования внешнеэкономических связей? Если рубль станет конвертируемым, то будем ли мы иметь дело с одной или несколькими финансовыми организациями?

– Что касается республиканских валют, – отвечал Горбачев, – разговор об этом действительно идет. Но я думаю, что если мы в сотрудничестве в Западом решим проблему конвертируемости рубля, то республикам не будет надобности вводить свои собственные валюты. В любом случае я предполагаю, что рубль будет играть ведущую роль, учитывая масштабы и роль такой республики, как Россия.

В рамках Союза, – продолжал он, – мы также предполагаем осуществлять тесную координацию внешней, в том числе внешнеэкономической, политики с тем, чтобы иметь общие подходы к отношениям с иностранными предприятиями и корпорациями. Больше того, мы думаем о создании Центральной резервной системы на базе центральных банков.

В конце разговора вмешался Примаков, обратившись к Береговуа с просьбой:

– Когда Вы будете в Киеве, скажите там то же самое, что Вы сказали здесь о единой валюте и о едином рынке.

– Я помню, – добавил Горбачев, – когда Жак Делор был у нас с визитом, он прочитал исключительно полезную лекцию для наших министров. Вообще все эти вопросы напомнили мне о словах Тургенева, сказанных о Толстом, что все трудности и проблемы перебродят и в конце концов образуют напиток, достойный богов.

Через несколько дней в Москву прибыл Ролан Дюма, и тоже с интересом выслушал горбачевский проект:

Экономическое соглашение будет содержать […] принципы общей политики в области налогообложения, банковского дела, социальных вопросов и других. Наши экономисты считают, что образование национальных валют не вызовет серьезных проблем, тем более, что решение вопроса конвертируемости рубля приведет к спаду ажиотажа. Отмечу, что заинтересованность в общем экономическом пространстве проявляет, например, Эстония, то есть и в Прибалтике понимают, что надо жить.

Р.Дюма. Я могу привести два примера, говорящие о том, что это возможно. У нас существует зона франка, объединяющая национальные валюты целого ряда государств. Но эти валюты находятся под защитой франка и без нее существовать не могли бы. Вторым примером является [Европейское] Сообщество, где при наличии национальных валют европейских стран имеется еще и общая расчетная единица – ЭКЮ. Я представляю себе дело таким образом, что стабилизационный фонд мог бы облегчить урегулирование проблем валютно-финансовых отношений в Союзе.

Наконец, и сам Миттеран пожелал обсудить с Горбачевым проблемы спасения (или все-таки восстановления) СССР. Встреча их состоялась в темном лесу на юге Франции. Там у Миттерана были выстроены три хижины, крытые соломой.

Парадоксальная все-таки вещь получается, – задумчиво сказал Миттеран, выйдя из леса навстречу Горбачеву. – Выезжаешь за город в надежде найти тишину и спокойствие, а здесь шума больше, чем от городского движения. Петухи поют, ослы кричат, козы подают голос.

Горбачев сочувственно кивал. С ослов разговор быстро перешел на Ельцина, а с Ельцина – на дела.

Я рассуждаю совершенно холодно, – сказал Миттеран, – в интересах Франции, чтобы на Востоке Европы существовала центральная сила. Если будет распад, если вернемся к тому, что было у вас до Петра Великого, это – историческая катастрофа и это противоречит интересам Франции.

Вековая история учит нас тому, что на Юго-Западе Европы для Франции необходимо иметь союзника, чтобы можно было обеспечивать равнодействие. Любой распад целостности на Востоке несет нестабильность. Вот почему мы не хотим и не будем поощрять сепаратистские амбиции.

[…] Я из тех, кто желает иметь в Вашем лице сильного партнера – новый Союз. Иначе что – Россия, Украина,  Беларусь, Грузия, какие-то еще государства? В результате в Польше ситуация станет еще более нестабильной. То же можно сказать о Чехословакии, Венгрии.

[…]

Если дело пойдет так, то мои отдаленные преемники должны будут установить прочные отношения с Россией, ибо это – самое мощное, что останется от старого Союза. Но до этого еще мы все можем оказаться в стадии анархии. Я за то, чтобы за 2-З года ваша страна восстановилась на федеративно-демократической основе. Это наилучший выход для всей остальной Европы.

Вы, господин Горбачев, руководствуетесь соображениями патриота своей страны. Я в данном случае исхожу из констатации исторической логики в развитии нашего континента.

Засим – отправились в другую хижину обедать. Там уже собрались за круглым столом  всевозможные родственники и свойственники двух президентов.

– Давайте поговорим о Европе, – предложил Миттеран, усаживаясь.

Все одобрительно зашумели и дали Миттерану первое слово.

– Если говорить о Европе на нашей стороне, – сказал он, – то это прежде всего сообщество двенадцати государств. ЕС находится сейчас на ответственном этапе своего развития. Речь идет о создании политических институтов ЕС. Но, конечно, такой процесс будет происходить не во всех областях. В конечном счете государство остается государством. К 1997 году предусматривается также создание экономического и валютного союза ЕС. Многое предстоит сделать и в области дипломатии. Решения на этот счет могут быть приняты на предстоящей в декабре сего года сессии Европейского совета.

– Когда Вы говорите о дипломатии, что Вы имеете в виду? – уточнил Горбачев.

– Пока это вопрос еще открытый. Здесь есть над чем подумать. Ясно только одно: если бы политический союз двенадцати сложился бы раньше, то Европа смогла бы, наверное, эффективнее и быстрее вмешаться с тем, чтобы не допустить гражданской войны в Югославии.

– Да, – согласился Горбачев, – положение в Югославии действительно тяжелое.

Поговорили немного о Югославии.

– Так что сама жизнь подводит страны ЕС к созданию политического союза, – заключил Миттеран. – От истории никуда не уйти.

Горбачев полностью с ним согласился, но и взглянул на вещи еще более широко:

Есть две опоры. Это европейские сообщества, которые обзаводятся системой политических институтов. Это также союз суверенных государств на основе прежнего Союза Советских Социалистических Республик. Есть также взаимодействие между ними в рамках, определенных положениями документов общеевропейского процесса и усилий в области разоружения. В такую концепцию вписываются также роль и присутствие США и Канады. Но это должна быть европейская политика, а не американская политика в отношении Европы.

Меньше чем через два месяца Союза Советских Социалистических Республик уже не существовало. Половина общеевропейского дома лежала в руинах.

6. Après le déluge.

Логично было бы ожидать, что такая катастрофа охладит пыл строителей светлого будущего. По крайней мере, им следовало бы пересмотреть свой проект, установить причины аварии и внести какие-то поправки. Или даже полностью отказаться от него: в конце концов, они ведь всегда оправдывали свой проект необходимостью преодолеть великий раскол Европы, и тем самым спасти мир от ядерного уничтожения. И вот, под ногами у нас лежали руины Советской империи – единственной угрозы европейскому миру. Не было больше нужды в каких-либо усилиях или стратегиях, сложных конструкциях или изощренной дипломатии. Проблема исчезла сама собой. С тех пор мы могли бы жить счастливо до скончания дней.

И уж точно не оставалось никакой нужды создавать структуры, столь похожие на советские. Между тем, как ни в чем ни бывало, именно это продолжали делать наши герои. От Маастрихта до Амстердама, от Ниццы до проекта Конституции, рос "демократический дефицит", разрасталась бюрократия, распространялись ложь и принуждение, а мы, жители древнего континента, становились здесь все более излишни. Первоначальные заверения, будто нет никакой угрозы суверенитету наших государств, забыты; теперь нам открыто говорят, что цель проекта – единое европейское государство. Почему же они не говорили этого раньше, хотя знали это уже 20 лет назад? Не для того ли, чтобы "не пережать", "не отпугнуть европейцев"?

Между тем, главная тайна так и не раскрыта. Вряд ли они когда-либо признают, что весь европейский проект – это ничто иное как хитрая попытка обанкротившейся социалистической номенклатуры спасти свою обанкротившуюся утопию и свою узурпированную власть.

Призывая нас голосовать за свои многочисленные договоры, почему они просто не скажут: голосуйте за социализм!

Лживыми обещаниями процветания завлекая нищие народы Восточной Европы в свой сияющий град на холме, почему бы им не сказать прямо: Это ваш новый шанс жить при социализме!

Предлагая нам  чудовищный гроссбух своей Конституции, такой же длинный и запутанный как "Капитал" Маркса, почему они не говорят коротко и ясно: вот вам Европейский Союз Советских Социалистических Республик!

Они не говорят этого, ибо знают, что ни один народ на земле никогда больше не примет добровольно этой обанкротившейся идеи. Они будут лгать и выкручиваться как только возможно, лишь бы скрыть подлинную природу своего монстра.

Для тех из нас, кто уже жил в его утробе, истина самоочевидна. Мы даже можем довольно точно предсказать, что произойдет с ним дальше. Это не так уж сложно, если помнить одно основное правило: результаты утопических экспериментов всегда прямо противоположны обещанным.

Нам говорят, что европейская супердержава нужна, дабы избежать войн. В настоящий момент Европе не грозит никаких войн, по крайней мере – серьезных. Но пройдя через это принудительное братство, страны Европы возненавидят друг друга настолько, что окажутся на грани конфликта.

Нам говорят, что нам нужно подавить свои национальные чувства, предубеждения, традиции и  тогда мы счастливо заживем в своих многонациональных сообществах. Можно заранее сказать, что результат будет противоположным. Советский Союз тоже считался дружной семьей народов семьдесят три года, после чего породил больше этнических конфликтов, чем когда-нибудь любая другая страна. Посмотрите на бывшую Югославию, которая тоже была при социализме одной счастливой семьей народов.

Нам говорят, что цель ЕС – принести нам процветание. Наша экономика сможет конкурировать с американской, и таким образом позволит Европе отстаивать свои интересы. В действительности произойдет противоположное. Экономика Европейского Союза, обремененная регуляциями, бюрократией и непосильными налогами, будет очень слабой; народы Европы будут все более беднеть и будут вынуждены просить милостыни у Соединенных Штатов.

Нам говорят, наконец, что в ЕС процветет невиданная прежде свобода и уважение к правам человека. Они лгут. Они начали с того, что лишили нас самого основного права – права прямым голосованием избирать тех, кто нами управляет. Мы не выбираем этих народных комиссаров, которые возглавляют ЕС. И это только начало. В недалеком будущем уже маячит зловещий Европол, со своим "европейским ордером на арест", дипломатическим иммунитетом для сотрудников и правом карать нас за "расизм" и "ксенофобию". Этим "преступлениям" нет и не может быть точных определений, и на практике так будет обозначаться любое инакомыслие. Интересно, сколько офицеров "Штази" и их коллег из других стран Восточной Европы, окажутся в конце концов сотрудниками Европола? Судя, например, по последней Европейской Комиссии, где среди 25 комиссаров оказались 7 бывших коммунистических аппаратчиков, старых чекистов будет где-то около трети. Если ХХ век научил нас хоть чему-то, то прежде всего тому, что любая утопия в конце концов создает свой собственный ГУЛаг. Что ж, посмотрим, какой именно ГУЛаг создаст Европейский Союз.

Между тем, ЕС будет продолжать расширяться, неудержимо, не в силах остановиться, покуда не падет в изнеможении также, как пал СССР. В своей прощальной речи, Романо Проди уже наметил географию этого расширения, включив в сферу интересов ЕС весь Ближний Восток, Северную Африку и Турцию. И даже если когда-нибудь они объединят всю планету, они, как мы помним, займутся завоеванием вселенной. Ни один утопист никогда не откажется от экспансии, ибо ни одна утопия не работает в ограниченном пространстве, будь то деревни, города, континента или планеты. Ибо прекратив расширяться, утопия неизбежно погибает.

Да, ЕС рухнет так же, как рухнул его прототип. Но при этом он вполне может похоронить всех нас под руинами. И чтобы оправиться от этой катастрофы, может понадобиться целое поколение. Нужно ли нам все это?

Особенно болезненно это будет для стран Восточной Европы, с их хрупкой экономикой и политической нестабильностью. Для этих молодых демократий катастрофа может оказаться и вовсе смертельной, и они вновь сделаются легкой добычей для старого хищника, притаившегося на Востоке. Тем более, что старый европейский план включения России в "общий дом" снова в силе. После некоторого охлаждения отношений с Россией при Ельцине, мы вернулись к старой схеме Горбачева и Миттерана. Идея совместной власти над всем, что между Парижем и Москвой, опять популярна в обеих столицах.