Вернуться:  Портал Поддержки >

Публикацию подготовил Рустэм Сакс (admin@bukovsky.org).

От редакции: Одна из последних книг В. Буковского  EUSSR (ЕСССР), написана в соавторстве с Павлом Строловым и издана в 2006 году в Италии. Эта книга ещё не издавалась на русском языке, но вы уже сейчас можете ознакомиться с ней на нашем сайте.

Владимир Буковский

Павел Стролов

ЕСССР

Введение

Для человека, даже отдаленно знакомого с советской системой, ее сходство со структурами Европейского Союза (ЕС) – с их правящей идеологией и "демократическим дефицитом", их всеобъемлющей бюрократией и бесконечной коррупцией – поразительно. Для тех же, кто жил при советской тирании или ее аналогах в других странах – это сходство пугающе. С растущим ужасом мы смотрим на новое пришествие Левиафана, в свое время уничтожившего десятки наций, разорившего миллионы людей и обездолившего несколько поколений. А ведь мы тешили себя надеждой, что чудовище мертво и похоронено.

Неужели это неизбежно? Неужели род человеческий одержим саморазрушением и обречен вновь и вновь повторять все ту же ошибку чтобы, наконец, бесславно погибнуть? Или же ЕС – на самом деле просто клон СССР, против воли навязанный европейским народам теми же политическими силами, которые создали и его прототип?

Ответ на эти вопросы можно найти в Москве, в секретных архивах Политбюро, с которыми авторам посчастливилось ознакомиться. Оригиналы этих документов находятся в архиве Горбачев-фонда (описи 1-1; 2-2; 2-3; 3-1 и 5-1).

Владимир Буковский

Павел Строилов

Декабрь 2004 г.

1. Роковое решение

В истории есть дни, которые определяют судьбу целых континентов на десятилетия вперед. Этих дат не найдешь в энциклопедиях, их не зубрят студенты в бессонные предэкзаменационные ночи... Эти даты знают и чтят лишь немногие избранные. Засыпая в привычном медвежьем углу своей древней родины и просыпаясь на пустынных просторах какого-нибудь союза социалистических республик, немногие знают, кто и когда принял об этом решение.

Одна из таких дат - 26 марта 1987 года.

В этот день Политбюро ЦК КПСС определило на последующие годы европейскую политику СССР. Суть ее Горбачев тогда сформулировал коротко и ясно, как боевой приказ, -

Душить в объятьях.

В узком кругу советских вождей эта концепция уже имела звучное название - общеевропейский дом. Вскоре оно стало известно всему миру. На этом заседании она была объявлена наивысшим приоритетом. Горбачев настрого запретил принимать какие-либо политические решения без учета Европы.

Много, товарищи, здесь завязано. Ясно, что без учета Европы ни один вопрос решать нельзя. Даже в наших внутренних делах она нам нужна, для перестройки. А уж во внешней-то политике Европу ничто не заменит. Самая сильная буржуазия не только экономически, но и политически. Вот, казалось, что Япония обогнала всех на свете, и вдруг ФРГ показывает такой рывок в научно-технической сфере…

В этой сфере, надо сказать, отставание СССР было уже катастрофическим. В самом деле, Горбачев решил заключить Европу в свои объятья вовсе не от внезапного прилива братской любви. У него не было выбора.

К началу 80-х годов, советские вожди наконец осознали, что их система оказалась в серьезнейшем структурном кризисе. С одной стороны, их экономическая модель – по определению, как любая социалистическая модель, непродуктивная и расточительная – привела их на грань банкротства. С другой, даже их "успехи" в распространении этой модели на другие страны возложили на их плечи непосильное экономическое бремя. Войска их увязли в Афганистане, на пороге все явственнее маячил польский кризис, и "цена империи" стала практически непосильной. Попросту говоря, они вдруг поняли, что их экономическая база слишком мала для их глобальных амбиций. Добавьте к этому новый виток гонки вооружений, навязанный им Рональдом Рейганом, падение цен на нефть и растущее недовольство в стране, и их неожиданное стремление к реформам окажется вполне объяснимым. Последней каплей стала одержимость Рейгана проектом "звездных войн". Быть может, американцы здесь и блефовали, но советским все равно пришлось принять эту игру, пытаясь соревноваться именно в той сфере, где они больше всего отставали от Запада – в высоких технологиях.

Так и получилось, что единственным шансом Советского Союза модернизировать свою экономику оказались научно-технические возможности “классового противника”.

Важная задача - использовать научно-технический потенциал Западной Европы, тем более, что наши друзья по СЭВу там завязли. Наше сближение с Западной Европой будет облегчать им работу.

Мысль Горбачева ясна. Надо политически подпереть своих союзников с западной стороны, - уберечь их от сползания невесть куда, чему экономическая зависимость от Запада очень могла бы поспособствовать. Такие опасения в отношении своих младших братьев у советских вождей возникали постоянно. С другой стороны, раз уж все остальные коммунистические режимы Европы братаются с Западом, стоит добавить к этим польско-венгерско-восточногерманским объятьям и удушающую хватку Советского Союза. Если уж наваливаться на “классового противника” - так всем вместе.

Ведь забота о прочности Варшавского договора была важной, но далеко не единственной причиной, побудившей Политбюро столь плотно заняться Западной Европой. Здесь они увидели и ключ к исполнению своих планов во всем мире:

Европа везде присутствует: и в Кампучии, и на Ближнем Востоке, и в Африке, и уж, конечно, среди восточных [европейских] наших друзей, и даже в Латинской Америке. Нигде мы без Европы по-настоящему дело не сдвинем.

Если бы западные советологи каким-то чудом узнали о разработанных Политбюро “перспективных мероприятиях на западноевропейском направлении внешней политики СССР”, они назвали бы это финляндизацией. Горбачев и вспомнил тогда советский опыт отношений с Финляндией, а также и с Австрией, как хороший пример “строительства новых международных отношений”, которое теперь предстояло осуществить в континентальном масштабе. Разница однако заключалась в том, что Финляндия и Австрия были небольшими нейтральными странами, а финляндизации целой Европы мешало НАТО. Отсюда следовала первоочередная конкретная задача:

Не отколоть Западную Европу от США, а вытеснять США из Европы.

На этот счет есть хорошая русская поговорка: что в лоб - что по лбу… Впоследствии Горбачев неоднократно утверждал, будто проект “общеевропейского дома” вовсе не имел целью раскол между США и Европой. Он лгал.

Справедливости ради надо отметить, что между понятиями “отколоть” и “вытеснить” и вправду есть разница. Одно дело - просто расколоть своих противников. Это выгодно, но в таком случае обе партии могут оставаться более враждебными по отношению к тебе, чем друг к другу. Другое дело - советская тактика постепенного  вытеснения США через усиление своего влияния в Европе. Такое вытеснение США, в свою очередь, создает дополнительные возможности для усиления советского влияния, с целью еще далее оттеснить США… И так - до победного конца. В результате, вместо всего лишь расколотого надвое свободного мира, большевики получили бы совершенно просоветскую, “финляндизированную” Европу и изолировали бы американцев на их собственном континенте.

Удастся? Не знаю. Но задачу такую мы не можем не ставить. Европа - это наше дело. Тут наши интересы огромны. И бояться не надо.

Особенно Горбачев подчеркнул две "реальности", которые следовало учитывать, анализировать и использовать. Первая – "разнообразие" Европы. Надлежало разработать наиболее уместные подходы к каждой стране, к каждой политической партии, к различным кругам различных обществ.

Другой "реальностью" была европейская интеграция. Горбачев велел изучить, какие ее аспекты были выгодны советским, а какие – невыгодны.

Итак, "общеевропейский дом" был одобрен Политбюро и уже в апреле Горбачев бросил миру этот лозунг.

Первым из восточноевропейских лидеров, кто оценил горбачевскую игру, был Ярузельский. Уже 21 апреля 1987 года он, приехав в Москву, с ходу засыпал советского генсека идеями о том, как развивать успех, и предложениями своих услуг в качестве прокси:

В.Ярузельский. Теперь о нашей инициативе о создании в Европе зоны пониженных вооружений и повышенного доверия. Мы хотели бы посоветоваться с вами по этому вопросу.

М.С.Горбачев. В принципе мы поддерживаем ваши инициативы. Что же касается отдельных деталей, то их надо будет совместно проработать нашим и вашим товарищам.

В.Ярузельский. У меня есть еще некоторые соображения о возможных инициативах:

– создание европейского совета по защите окружающей среды;

– ратификация хельсинкской договоренности парламентами восточных стран;

– расширение европейского совета [так в документе, правильно – "Совета Европы"?]; ведь мы тоже европейская страна;

– встреча представителей парламентов стран Европы;

– встреча бывших политиков европейских стран типа Крайского, Брандта;

– ученые – о будущем Европы.

Мы хотели бы, чтобы вы посмотрели на эти вопросы и решили, что больше подходит для вас, а что могли бы выдвинуть и мы.

М.С.Горбачев. Мы рассмотрим все эти вопросы.

2. Кризис социализма

До середины 80-х годов, и советские вожди, и большинство западных левых враждебно относились к Европейским Сообществам и Общему рынку, считая их результатом cговора транснациональных корпораций и либеральных политиков.

Однако всемирный кризис социализма в конце 70-х – начале 80-х заставил их начать пересмотр этого отношения, как и многих других краеугольных камней их стратегии.

Итальянская коммунистическая партия (ИКП) долго считалась у советских нелояльной, если не враждебной, благодаря своему "еврокоммунизму". Теперь это тоже оказалось под сомнением. Более того, итальянские коммунисты сыграли важную роль в разработке новой стратегии. С этим тогдашний генеральный секретарь ИКП Алессандро Натта и приехал в Москву в январе 1986 г.

А. Натта. […] С конца семидесятых годов на Западе налицо не только наступление капитализма, но и определенный успех этого наступления и в экономическом, и в политическом, и в идейном планах (все сильнее укореняются идеи рынка и конкуренции). […]

Налицо несоответствие ответа рабочего класса, всех левых сил на атаку империализма. Откровенно говоря, положение компартий на Западе сейчас критическое. Налицо отступление, утрата влияния в массах, и не только в ходе выборов. Такого, как сейчас, 15-20 лет назад не было. Налицо отступление, утрата влияния в массах, и не только в ходе выборов. На позиции рабочего класса повлияли расколы и глубокие кризисы в партиях. И тут сказываются, конечно, не только опоздания с реакцией на атаки империализма, с оценками новой ситуации, но и нечто иное.

И коммунисты не одиноки в своем бедственном положении, продолжал итальянец. Можно было смело говорить об общем кризисе европейских левых.

Мы находимся в Европе, в Западной Европе, здесь родились и боремся за социализм в Западной Европе. Ведь и СДПГ, и лейбористы, и Французская компартия столкнулись с большими трудностями, порожденными научно-технической революцией, крахом “социального государства”, безработицей. Социал-демократы до сих пор проводили традиционную политику, но сейчас тоже начинают размышлять. Однако проблемы, с которыми мы сталкиваемся, не только европейские. Они существуют и в других частях света.

Последней неудачей европейских левых была, на тот момент, попытка Миттерана построить социализм во Франции, опираясь на коалиционное правительство социалистов и коммунистов. И во всех дискуссиях о судьбах социализма эта история становилась предметом самого пристального внимания.

Французские социалисты говорят о некоторых вещах, которые следует учесть. Попытка демократического преобразования в такой стране, как Франция, очень трудна, если она не сопровождается аналогичными попытками в других странах. Когда во Франции социалисты начали свои преобразования, в ФРГ и Великобритании социал-демократы ушли из правительств. Это создало немалые трудности. Преобразования прогрессивного характера нуждаются в поддержке со стороны других прогрессивных сил Европы.

И в самом деле, строители социализма в одной, отдельно взятой, стране, неизменно оказываются перед весьма неприятным выбором. Будешь строить социализм - потеряешь конкурентоспособность. Будешь заботиться о конкурентоспособности - социализма не получится. Никак эти две вещи не совместишь, даже вооруженные кордоны на границах не спасают. Единственный выход - строить социализм одновременно у всех конкурентов.

Передовые решения социального плана должны вписываться в европейские рамки, - заявил Натта. - В одной стране даже самые интересные решения дадут только частичные результаты.

Эти соображения и предопределили отношение левых к европейской интеграции. Если раньше это отношение было по меньшей мере холодным, то теперь в интеграции они видели едва ли не единственный путь к успеху. Коль скоро вся их многолетняя борьба за власть в отдельных европейских странах не увенчалась успехом, оставалось только одно - попробовать установить свою власть надо всей Европой сразу.

Следует признать, что создание единого рынка - это не просто проект, а реальный путь развития Европы, - говорил Натта. - Поэтому западноевропейское рабочее движение в лице своих политических партий и профсоюзов не должно оставлять этот процесс без внимания, а активно внедряться в него. Что нас ждет в будущем? Сокращение безработицы или уменьшение занятости, ослабление или усиление экономических проблем, усиление или уменьшение влияния крупных финансово-промышленных сил? Нам было бы, конечно, неприятно, если бы в единой Европе установилось господство таких магнатов, как Аньелли. Будем надеяться, что верх одержит все-таки демократия в смысле углубления социальных прав граждан, увеличения их политических прав, прав на правдивую информацию.

Нужно ли говорить, что под демократией коммунисты понимали демократию социалистическую, а "правдивая информация" была у них эвфемизмом для своей же пропаганды. Она-то, как они надеялись, и одержит верх в объединенной Европе.

Однако надеяться мало, нужно было еще и действовать. Власть над целой Европой не пришла бы к коммунистам сама собой - за нее надо было бороться. “Мы исходим из того, что Европейское сообщество - это реально существующее объединение, то есть своего рода поле боя, на котором левые силы и должны вести свою политическую борьбу”, говорил Натта.

Что касается объединенной Западной Европы, то в ней пока одержали верх консервативные и либеральные силы. Левые силы в настоящее время отстают в своем влиянии. Во-первых, потому, что им не удалось опереться на более широкий консенсус населения, и, во-вторых, им не удалось сблизиться с центристскими силами, которые выражают интересы новых социальных слоев, занятых, например, в сфере услуг, в административном аппарате, слоев, выступающих безоговорочно в пользу интеграции. Конечно, это отставание пока не фатально, так как мы хотим и можем представлять интересы этих новых слоев. Но существует реальная возможность того, что они останутся под влиянием центристских или в лучшем случае социал-демократических сил. Независимо от наших расчетов и прогнозов, новые социальные слои существуют и развиваются, и работать с ними надо.

Таким образом, одно было совершенно ясно: для победы надо объединить все левые силы - коммунистов, социал-демократов и вообще кого угодно, кто поддержит социалистическую программу.

Нужны новые усилия для расширения союзов не только в Италии, но и в европейских рамках, причем речь должна идти о всех левых силах, в широком смысле слова. Надо вовлекать в союзы не только партии, коммунистические, социалистические, социал-демократические, но и весь комплекс движений, прогрессивных сил с разными устремлениями, в том числе религиозные движения. В борьбе за мир религиозные силы кое-где обгоняют коммунистов если не по идеям, то в организационном плане. В Голландии, например. В Италии тоже ситуация разная  есть епископы, проводящие реакционную политику, но есть и такие, которые выступают за социальную справедливость, за равноправие.

Однако, заключая союзы, нужно сохранять коммунистическую идентичность партии. Идентичность коммуниста это живой процесс, не определенный раз и навсегда. Хочу еще раз повторить условия стали сложными, процессы развиваются, их законы не установлены раз и навсегда. Вижу, что и вы задумались об этом. Переход от одной фазы развития к другой всегда порождает сложные проблемы. Это не фатальные, раз и навсегда определенные проблемы. Это новые возможности.

Однако, Горбачев предупредил итальянского товарища, что нельзя заходить слишком далеко в дебри оппортунизма. Все маневры, как бы умны они не были, непременно должны были служить главной цели – социализму.

Одна мысль. - предупредил Горбачев. - Осмысливая свою работу, важно иметь в виду привлекательность социалистического идеала, социалистической перспективы. Кроме нас об этом никто не будет думать. У других, даже у социал-демократов, другие идеалы, тем более у консерваторов. Вы правы, что на левом фронте нет готовой позиции, а задача  обогатить левое движение, получить новых союзников. Может быть, на этом пути появятся промежуточные этапы, к которым надо идти, не теряя из виду наших целей. Кое-кто в поисках ответа на вставшие вопросы сбился с курса, но в результате можно вообще потерять позиции. Не наша задача, думаю, добавлять что-то к социал-демократическому опыту. Точки соприкосновения искать надо, могут быть и временные союзы. Но альтернатива буржуазным партиям - коммунисты.

Конечно, на этом пути невозможно было обойтись без крупных компромиссов, но это было вполне приемлемо. Коммунисты, да и другие социалисты, переболев “детской болезнью левизны”, уже поняли, что с налету всего не сделаешь. Стало быть, в любом случае надо было пересмотреть свою программу в более умеренную сторону. А представив это как свою крупную уступку политическим союзникам, они убивали двух зайцев сразу.

Мы говорили о том, что в странах Западной Европы левые силы в той или иной степени утратили свои позиции, - напомнил Натта. - Одна из причин этого - определенное отставание в анализе и осознании процессов крупных перемен, происходящих в современном капиталистическом обществе, причем отстают здесь и коммунисты, и социалисты, и социал-демократы. Совершенно недостаточным был и анализ, критический подход к проблемам современного капитализма, в том числе к крупным изменениям, которые происходили и происходят в сфере производства, в социальной структуре общества. В частности, мы заняли слишком оборонительную позицию в таких вопросах, как интернационализация капиталистической экономики, развитие и кризис "государства благосостояния" и так далее.

Ведь надо признать, что, например, "государство благосостояния" принесло значительные социальные завоевания трудящимся - сфера услуг, пенсии, социальное обеспечение. Но одновременно мы, коммунисты, то ли переоценив, то ли недооценив функции "государства благосостояния", защищали ситуации, которые, как стало ясно только теперь, мы не должны были защищать. В результате разбух бюрократический аппарат, который обслуживает сам себя. Интересно, что здесь можно проследить и определенные аналогии с вашей ситуацией, которая была названа застоем.

- Закон Паркинсона действует повсюду, - вставил Горбачев.

- Любая бюрократизация, - продолжал Натта, - приводит к тому, что аппарат начинает защищать свои собственные интересы и забывает про интересы граждан. Думается, именно поэтому требование правых сил насчет реприватизации находит благоприятную почву в общественном мнении на Западе.

Да уж, наворотили товарищи… Перейдя в оппозицию, они угрюмо взирали на то, как другие разгребают обломки их прекрасного социалистического здания, да покрикивали об ущемлении интересов трудового народа в ходе этой работы. Но в общем-то, все уже было ясно и для них. Эксперимент века провалился. Нужно было отступить, перегруппировать силы и начинать все сначала. Как сказал Горбачев,

Консерваторы пусть берут на себя ответственность за реорганизацию экономики. Коммунисты же должны выдвигать более актуальные лозунги.

И то правда – не быстро получить власть важно, а получить надолго. Вот левые и затаились, объединяя и накапливая силы… Ждать оставалось не так уж долго.

В 1992 году планируется создание единого европейского рынка, – напомнил Натта. – Это будет означать размывание всех национальных границ – географических, налоговых, экономических. Это приведет к созданию единой европейской валюты, центрального европейского банка. Процесс этот будет сложным и неизбежно вызовет столкновение различных мнений. У левых сил есть шанс на успех...

Те же самые соображения, которые привели западных коммунистов к такому пересмотру своей политики, привели их восточных собратьев к выводу о необходимости “перестройки”. Разница лишь в том, что на Востоке социалистический эксперимент зашел дальше, чем на Западе, и поэтому оздоровить экономику было намного сложнее. Вдобавок, на Востоке коммунистам пришлось самим браться за эту грязную работу - ведь российских консерваторов уже семьдесят лет как извели. Забегая вперед, отметим и еще одно различие - “перестройка” в СССР закончилась провалом, а “перестройка” у западных коммунистов - полным успехом. Они создали-таки широкий левый союз, который и поныне правит объединенной Европой.

В остальном - в причинах, целях и средствах обеих “перестроек” - мы найдем поразительное сходство и теснейшую взаимосвязь. Ведь проектируемый “еврокоммунистами” левый союз должен был стоять на просоветских позициях. Поэтому крайне важно было, чтобы такие позиции выглядели прилично. Как сказал Натта,

Отношения с левыми в Европе дело не простое. […] Если левые силы хотят быть более автономными, они должны иметь больше связей с Советским Союзом, проводить политику для развития и социализма. Поэтому у нас большой интерес к новому этапу вашего развития, о котором Вы говорили. 

Эта похвала Натты не стала для Горбачева открытием - вся его “перестройка” и была адресована западным левым. Судя по документам, к реформам советских вождей подтолкнули не столько внутренние трудности, сколько внешние. Да и как же иначе - ведь основой и единственной целью существования Советского Союза была мировая революция. Советский народ жил в постоянной борьбе. Советская власть никогда не принимала мер - она наносила удары. Любое, даже самое мирное, ее начинание всегда формулировалось как объявление войны чему-то или кому-то (“бой алкоголизму”, “битва за урожай”, “борьба с бюрократизмом” и тому подобное). Если и были исключения из этого правила, то лишь в целях конспирации. Поэтому для понимания любых действий большевиков важно выяснить, против кого они направлены.

Прежде всего, новый облик социализма подтачивает традиционные претензии правых кругов Запада на доминирующее влияние, подкреплявшиеся образом врага, социалистического “тоталитарного монстра”. Начал размываться усилившийся на Западе на рубеже 80-х годов открыто враждебный социализму консервативный фронт, -

говорил Горбачев в секретной речи перед своими союзниками по Варшавскому договору 6 июля 1988 года, той самой, где он подробно посвятил их в свой план “общеевропейского дома”.

Судя по этой речи, перестройка призвана была изменить политическую ситуацию не столько в СССР, сколько в западных странах. Она должна была

позволить социализму активнее и шире включиться в формирование мировой политики, действеннее влиять на нее, стимулировать позитивные изменения в окружающем мире.

То есть - всеми средствами влиять на политическую жизнь других государств, чтобы привести там к власти наиболее “прогрессивные” силы.

Будучи реалистами, [мы] не можем ждать как манны небесной появления у руля управления на Западе новых партнеров, более демократической альтернативы. Но, по существу, такую альтернативу облегчаем.

Ведь обновление социализма - это приглашение к эволюции и капиталистического мира, стимул к выходу там на авансцену сил, способных преодолеть классовые предубеждения, готовых к совместной работе ради решения насущных проблем современности. И это сказывается в росте влияния умеренного крыла буржуазии…

Под “умеренным крылом буржуазии” в коммунистической идеологии традиционно понимаются социалисты и социал-демократы. Для них-то советская перестройка и создавала благоприятный климат, выбивая почву из-под ног у правых. В сочетании с усилиями западных коммунистов по втягиванию всех левых в свой просоветский союз, эта политика представлялась вполне эффективной. Поэтому, внимательно выслушав Натту, Горбачев благословил его план:

Мы с большим интересом ознакомились с вашими взглядами на интеграционные процессы, с вашими мыслями и суждениями об альтернативе существующему положению дел в Западной Европе. […]

Каким должно быть лицо будущей социалистической альтернативы? Здесь требуется очень большой анализ и теоретическая работа. Ясно, однако, что не надо бояться союзов в рамках интеграционных процессов. Вы уже очертили круг своих поисков единения левых сил. Не думаю, чтобы это было легко. Опыт Италии показывает, что это так. А в европейском масштабе тем более. Я вижу, что левым силам вполне под силу добиваться того, чтобы интеграционные процессы способствовали демократизации Западной Европы, чтобы решались задачи социального характера.

[…]

То, что сейчас происходит в Западной Европе, определит ход событий на многие десятилетия, а может быть, столетия вперед. ИКП осознала важность нового подхода к этим явлениям, в которых участвуют многие силы. Но без левых сил вряд ли удастся защитить интересы трудящихся. Поэтому мы приветствуем […] ваши усилия.

3. Социалистический ослик

Естественно, европейские социалисты восторженно приветствовали новое партнерство. Оно казалось исполнением их давней мечты. С тех самых пор, как в начале ХХ века социал-демократы раскололись на большевиков (коммунистов) и меньшевиков (социалистов), последние жили надеждой, что в один прекрасный день большевики увидят свет и вернутся в лоно социал-демократии. Большевики же бесстыдно злоупотребляли этой мечтой, притворяясь, что увидели свет, всякий раз, когда оказывались в безвыходном положении. Отсюда возникали всевозможные Народные, Объединенные и прочие Фронты, которые неизбежно распадались после новой ссоры (как только большевики успешно разрешали свои проблемы). Однако, сколько бы раз ни повторялся этот сценарий, меньшевистский ослик всегда с радостью соблазнялся большевистской морковкой. Что еще им оставалось делать? В конце концов, вся разница между ними была в вопросах тактики, а конечная цель и, в большой степени, самая идеология, оставались одинаковыми.

Итак, это случилось опять. Европейские социалисты проглотили Горбачевскую перестройку в качестве великого и уникального исторического шанса.

Испанские социалисты:

Успех перестройки означает только одно – успех социалистической революции в современных условиях. Именно это не приемлют реакционеры, – объяснял Горбачеву испанский министр иностранных дел Франциско Фернандес Ордоньес 3 марта 1989 г. Советский вождь оценил столь глубокое понимание своих идей, и ответствовал:

Обращаясь к Вам уже как к социалисту, прошу Вас передать Ф.Гонсалесу, что один принципиальный момент всем нам надо иметь в виду. Сегодня мы, коммунисты, работаем над тем, чтобы максимально полнее раскрыть возможности социализма через перестройку. Это - наша модель социалистического общества. Но я уверен, что успех нашего поиска будет обогащать общие для нас социалистические ценности. Мы все сможем двигаться вперед значительно быстрее. Думаю, что в этом Социалистический интернационал должен быть заинтересован не менее, чем мы. А со временем мы сумеем разобраться, какая модель общества лучше реализует чаяния трудящихся, надежды на справедливость. В этом уж мы с вами разберемся.

Ф.ФЕРНАНДЕС ОРДОНЬЕС. То, что Вы говорите, имеет исключительно большое значение. В процессе перестройки главной ставной является исход идеологической битвы. От успеха перестройки зависит успех идей социализма в современном мировом сообществе.

М.С.ГОРБАЧЕВ. Через нашу перестройку, через новые идеи, выдвигаемые социалистами Западной Европы, мы не удаляемся друг от друга, а наоборот. С нашей точки зрения, сейчас, на переломном этапе развития человеческой истории, нет причин, чтобы два течения рабочего движения оказались вновь разведены по разные стороны баррикад. Нет, взаимопонимание и солидарность, адекватная нынешним реальностям, должны возобладать в отношениях между двумя течениями рабочего движения. Мы ощущаем реальный товарищеский интерес, сочувствие и понимание наших проблем и трудностей, понимание важности нашего дела со стороны тех стран, где у власти находятся социалистические и социал-демократические правительства.

А полтора года спустя, 26 октября 1990 г., и сам Фелипе Гонзалес изложил Горбачеву в Мадриде свою общую теорию о современном социализме:

Революция 1917 года - начало раскола мира на две антагонистические системы. Появление двух альтернативных моделей открыло фактический путь попытке создать третью модель - социал-демократия, нацизм, фашизм. Сегодня же суть революции, происходящей в мире, состоит в движении к единому мировому сообществу.

Должен сказать, что смешивая идеологический и политический анализ, мы в течение многих лет - и ответственность за это несем в определенной степени все мы - абсолютизировали противостояние между капитализмом и социализмом. В течение многих лет, в значительной степени искусственно, мы поддерживали такой антагонизм.

Сегодня я прихожу к одному довольно странному выводу. С тех пор, как мы пришли к власти, мне приходилось бороться с товарищами по партии за то, чтобы они поняли, что рыночная экономика - это лучший инструмент для достижения наших главных целей. Именно лучший инструмент, но не сама цель. Сейчас я испытываю интеллектуальное отвращение, когда мне приходится, например, читать в документах "семерки" пассажи, в которых на один и тот же уровень ставятся проблемы демократии, свободы человеческой личности и идеологии рыночной экономики. Для меня как для социалиста такое сравнение неприемлемо.

Французские социалисты:

Строительство "общеевропейского дома" - это великая идея. Если иметь воображение, интеллектуальную смелость, то нетрудно представить себе европейский континент, все расположенные на нем страны как новую общность, связанную отношениями нового типа, в рамках которых каждый остается сам собой, а все сотрудничают во имя совпадающих целей. Лично я реализацию этой идеи считаю своей первоочередной задачей.

Так говорил Миттеран 26 ноября 1988 года в Москве, беседуя за закрытыми дверями с Михаилом Горбачевым. Мы можем лишь удивляться, как он догадался, что под "общеевропейским домом" разумеется нечто весьма близкое к его собственным пан-европейским идеям.

Европа, объединенная в рамках ЕЭС, - объяснил он Горбачеву, - это всего лишь первый шаг к подлинной цели, на достижение которой потребуется очень много времени - двадцать пять, пятьдесят лет, а, может быть, и целый век. Подлинная цель - это вся Европа в целом.

Но за величественным фасадом “общеевропейского дома” скрывалось несколько малопривлекательных для широкой публики перспектив, о которых архитекторы открыто не говорили. Хотя бы то, что наряду с Европейскими сообществами, основой для будущих общеевропейских структур должна была стать экономическая организация Варшавского договора - Совет экономической взаимопомощи (СЭВ). Широчайшее развитие связей между ЕЭС и СЭВ становилось, таким образом, приоритетной задачей.

Учитывалось и то, что сильнейшим элементом СЭВ был, естественно, Советский Союз. Следовательно, ему должны были принадлежать и права, по крайней мере, одного из хозяев “общеевропейского дома”. Ну, а оказавшись в Европе на правах хозяина, СССР свершил бы там то самое, о чем так долго твердили большевики. Попросту говоря, “общеевропейский дом” мог либо не появиться вообще, либо быть социалистическим. Третьего дано не было.

Миттерана и эта перспектива не пугала, а даже радовала. Он - социалист, и ничто социалистическое ему не чуждо. Ведь Советский Союз вроде бы уже приклеил к своему социализму что-то вроде человеческого лица. Так почему бы и Западной Европе не прибавить к своему человеческому лицу немного социализма?

Мне представляется, - рассуждал он, - что в вопросах индивидуальных прав лиц существующая в западных странах практика выглядит более совершенной, чем соответствующая практика в Советском Союзе. В то же время, что касается коллективных прав, особенно в промышленно развитых странах, то Западу в целом предстоит, видимо, немало поработать на этом направлении. Я имею в виду право на труд и так далее…

- И другие социальные права, - Горбачев любезно подсказал принятый в советской юриспруденции термин, за который собеседник тут же ухватился:

- Во Франции, кстати говоря, имеется немало таких областей, где проблема социальных прав отражает неравенство между различными слоями французского общества.

Таким образом, Миттеран явственно обозначил свое намерение решить “проблему социальных прав” во Франции и вообще в Европе. И даже назвал корень проблемы, - социальное неравенство, - который, логично предположить, и следовало устранить. Тем временем СССР и страны Восточной Европы реформировали бы свой социализм, и основные различия между Востоком и Западом Европы исчезли. Им оставалось бы лишь объединиться.

Британские лейбористы:

23 августа 1988 г. советник Горбачева Вадим Загладин секретным донесением доложил боссу о своем недавнем разговоре с членом британского парламента Кеном Ливингстоном:

Экономические трудности Западной Европы стимулируют, – говорил Ливингстон, процесс политического размежевания между ней и США. Процесс политического единства Западной Европы будет ускоряться. Я понимаю, – продолжал Ливингстон, – что для Советского Союза важно не допустить превращения политически единой Западной Европы в антисоветский блок. Но это совершенно необязательно. Значительные политические силы в Западной Европе выступают за другую альтернативу – больше самостоятельности в политическом плане Европы, которая могла бы быть либо нейтральной, либо развивать добрососедские отношения с Востоком. […]

Общий вывод Ливингстона (причем он ссылался на то, что практически это мнение основного ядра лейбористской партии) заключается в том, что ныне существуют очень широкие возможности развития взаимовыгодных экономических и интенсивных политических контактов между Западной Европой и Советским Союзом. Важно только одно – эффективно использовать эти возможности. В перспективе они могут меняться, возрастать или уменьшаться, но сейчас они, пожалуй, наиболее благоприятны за все послевоенное время. И вам, и нам надо делать из этого должные выводы, – заключил Ливингстон.

И действительно, обе стороны сделали должные выводы. Через год еще один "красный Кен", председатель подкомитета по правам человека Комитета по политическим делам Европарламента Кеннет Коутс выступил с очаровательной инициативой: подготовить и через полтора-два года провести совместную сессию Европарламента и Верховного Совета СССР. Причем, видимо, дело было не столько в проведении одной такой сессии, сколько в создании прецедента:

– после 1992 г. полномочия Европарламента неизбежно расширятся, – объяснял Коутс советским друзьям 9 января 1990 г., – и его постоянные связи с СССР могут […] содействовать строительству подлинно общеевропейского правового и экономического пространства […]

– создание инфраструктуры сотрудничества двух парламентов поможет […] изолировать правых деятелей в Европарламенте (и в Европе), которые рассчитывают на распад СССР. При этом сотрудничество Европарламента (12 стран) и Верховного Совета СССР, включающего представителей 15 федеративных республик, выглядит тем более обоснованно, что их суверенитет в рамках федерации будет наполнен конкретным содержанием.

Как видно, инициатива Коутса была нацелена не столько даже на контакты и сотрудничество, сколько на постепенное объединение двух этих, с позволения сказать, парламентов. Правда – вот неувязка – страны Восточной Европы не были представлены ни там, ни здесь. Ничего, говорил Коутс, если кто-нибудь этот вопрос поднимет – пригласим из Восточной Европы наблюдателей.

Заметим, Коутс не только обсуждал эту идею со своими советскими друзьями Загладиным, Бурлацким и Атамали еще до того, как она была даже рассмотрена самим Европарламентом, но и предлагал немедленно приступить к практическим действиям. В качестве первых шагов Коутс предлагал наладить совместную работу соответствующих комитетов и подкомитетов Европарламента и Верховного Совета. И сам он, как председатель подкомитета по правам человека, и председатели некоторых других комитетов и подкомитетов Европарламента были уже вполне готовы действовать. В их числе Коутс назвал еще одного лейбориста, Кена Коллинза, председателя комитета по экологии. Сам же Коутс был готов, без промедления, начать совместную работу с советским подкомитетом по правам человека.

Можно было бы, по его мнению, совместно рассмотреть предложения по выработке стандартов в гуманитарных областях, общеевропейских правовых норм (например, по вопросам свободы совести или психиатрии, которая является серьезной проблемой и в Западной Европе), продумать вопрос о совместной разработке законопроектов по борьбе с терроризмом, наркотиками, по обеспечению прав национальных меньшинств в Европе, "экологических" прав населения и др.

Германские социал-демократы:

Но конечно, самыми горячими сторонниками этого проекта стали германские социал-демократы. Их "особые отношения" с Москвой насчитывали уже десятилетия. Даже в разгар Холодной войны, СДПГ поддерживала (за спиной своих партнеров по разным коалициям) тайные связи с Кремлем, часто через каналы КГБ, и таким образом фактически превратилась в коллективного агента влияния. Теперь, наконец, пробил их час! Председатель СДПГ Г.-Й. Фогель (вместе с таким старым коллаборантом Кремля как Эгон Бар) поспешил в Москву в мае 1988 г.

Перестройка, – говорил он там, – это – и помощь нам, всему прогрессивному движению на Западе. [… Она] "сняла многие преграды для взаимодействия левых, демократических сил и, одновременно, создает новые предпосылки для их взаимосотрудничества".

[…]

Говоря о перспективах СДПГ, Фогель сказал, что скоро наступит "решающий момент" в жизни партии, и не только в СДПГ. Речь идет об общеевропейском аспекте проблемы. В 1992 г. будет создан "единый рынок" в Европе. Это – крупный и в принципе позитивный поворот, особенно имея в виду необходимость укрепления самостоятельности Западной Европы по отношению к США, – докладывал Загладин.

Однако самым важным инструментом для осуществления этого проекта был Социалистический Интернационал. Его председатель Вилли Брандт был одним из первых западных политиков, посетивших Горбачева после его избрания генеральным секретарем. С тех пор, всевозможные делегации Социнтерна совершали паломничества в Москву столь же часто, как мусульмане – в Мекку. В самом деле, их отношения были в чем-то схожи с отношениями исламских фундаменталистов со своими аятоллами. Дошло до того, что Горбачев просто приказывал им, что следует предпринять по тому или иному вопросу. Социалисты же докладывали об исполнении при следующем визите и, будто школьники у учителя, напрашивались на похвалу.

Хотел бы особо поддержать [Вашу] последнюю мысль: очень важно, чтобы перестройка привела к успеху. Я был бы благодарен Вам, если Вы скажете, чего ожидаете от так называемого Запада и от нас, социал-демократов […] в плане помощи перестройке. Идет много разговоров, что социализм "кончается", изжил себя. Но я считаю, что мы имеем дело с исторической точки зрения с новым началом, с новым качеством социализма в очень крупной части мира, – говорил Брандт в октябре 1989 г. Горбачеву, в очередной раз явившись к нему с отчетом во главе делегации Социнтерна.

В самом деле, спектр их совместной деятельности был огромен и всеобъемлющ: от издания теоретического журнала в попытке "преодолеть раскол 1914 года" в социалистическом движении до практических вопросов политики. В частности, Социнтерн исполнял некоторые довольно деликатные поручения Горбачева.

В. Брандт. […] Меня занимает обстановка в прибалтийских республиках. Нахожусь в контакте с нашими северными друзьями…

Используя свое положение председателя Социнтерна, Брандт, через своих скандинавских коллег, организовал сдерживающее давление на демократическую оппозицию в Эстонии, Латвии и Литве.

Наше влияние в этом регионе невелико. Но заверяю Вас, что если мы и воспользуемся им, то лишь в интересах успокоения. Если будет нужно, мы скажем кое-кому: ставить под вопрос федерацию в СССР - это просто играть с огнем. Сохранение же федерации открывает широкие возможности для сотрудничества между республиками.

Действительно, к счастью для всех нас, Брандт не был всемогущ в своем влиянии. Но он был вполне готов сыграть роль тюремного охранника и помочь своему господину удержать порабощенные нации от бегства.

…Далее беседа была продолжена один на один.

В.БРАНДТ. Как Ваше здоровье, г-н Горбачев? Хватает ли времени для сна?

4. Прочие силы ада

Все эти разговоры о враждебном американском влиянии и необходимости европейского "противовеса" оставшейся супердержаве, были больше похожи на пропаганду, чем на реальные планы. Конечно, наши герои ненавидели мировой капитализм и США как его символ и центр. В их представлении эта мифическая страна была населена наглыми ковбоями, безжалостно эксплуатирующими рабочих, то и дело линчующими негров и твердой рукой управляющими НАТО. И само собой, этой реакционной силе не было место в том царстве добра и справедливости, каковым теперь должна была  стать Европа.

Реальная же Америка, с ее ''bleeding heart liberalism'', "прагматизмом", "реализмом" и даже анти-американизмом (направленным против той самой мифической Америки ковбоев) – архитекторам "общеевропейского дома" ничуть не мешала. Во всяком случае, США ничуть не противились их проекту, а некоторые весьма влиятельные силы в Америке активно поддерживали европейскую интеграцию. Так, 18 января 1989 г. к Горбачеву явилась делегация Трехсторонней Комиссии – Дэвид Рокфеллер, Генри Киссинджер, Ясухиро Накасонэ и Валери Жискар д'Эстен. Их цель была, вроде бы, в том, чтобы убедить Горбачева интегрироваться в мировые экономические и финансовые организации (ГАТТ, МВФ и т.п.), конвертировать рубль и так далее. Вдруг слова попросил Жискар, и сказал:

В.ЖИСКАР Д'ЭСТЭН. Сейчас Западная Европа переживает перестройку, меняет свои структуры. Трудно сказать, когда это произойдет - через пять, десять или двадцать лет. Но в Западной Европе возникнет новое современное федеративное государство. Мы к этому идем, и СССР должен готовиться к общению с большим западноевропейским единым государством. Это будущее государство будет открытым, готовым ко всем формам сотрудничества.

Но тогда, возможно, встанет вопрос о той или иной форме - официальной или фактической - присоединения некоторых государств к нему. Речь скорее всего пойдет об Австрии, Швейцарии, Скандинавских странах, но также и о некоторых восточноевропейских государствах. Мы не намерены "шуровать" в восточноевропейских странах, расшатывать фундамент стабильности. Мы видим опасность дестабилизации тех или иных государств и не заинтересованы в этом. Но хотелось бы знать, каково будет ваше отношение к тому, что некоторые восточноевропейские страны, сохраняя узы безопасности с СССР, могут захотеть стать ассоциированными членами ЕЭС?

Киссинджер не возражал, а беспокоился лишь о том, чтобы и США оказались частью этого проекта:

Вторая группа соображений касается будущего Европы, отношений между ее различными частями. Каковы перспективы концепции "Европа от Атлантики до Урала"? Каким будет место той части Советского Союза, которая простирается к востоку от Урала? Какими будут отношения США с будущей Европой?

И я, и мои коллеги по "Трехсторонней комиссии" хотели бы внести свой конструктивный вклад в строительство этой Европы, в которой СССР и США играли бы одинаково позитивную роль.

Не забудем, что разговор этот произошел в январе 1989 года, когда даже черновиков Маастрихтского договора – не говоря уж об Амстердаме, Ницце и Европейской конституции – не существовало. Не говоря уж о том, чтобы эти договоры были одобрены референдумами. Откуда эти люди так точно знали, что случится с нашими странами через 15-20 лет?  Кто же они такие? Откуда у них такая немыслимая власть над нашими судьбами, что они могут планировать историю целого континента на двадцать лет вперед? При этом они ни на минуту не задумались, что народ может не согласиться с их планами. Их власть такова, что они могут вообще не учитывать демократию в своих расчетах. 

Да, вышеописанный эпизод вызывает множество вопросов, ответов на которые у нас нет и шестнадцать лет спустя. Какова вообще роль Жискар д'Эстэна в создании Европейской сверхдержавы? Как его поразительная осведомленность в 1989 году связана с его же недавним авторством пресловутой Европейской конституции? И, в конце концов, при чем здесь Трехсторонняя комиссия?

Загадочная эта история имела продолжение, когда Жорж Бертуэн, европейский со-председатель все той же потусторонней комиссии, отправился в Москву готовить визит туда Жака Делора. Вот что докладывает об этом Загладин:

О беседе с сопредседателем трехсторонней комиссии Ж.Бертуэном

4 апреля 1990 г.

Во время встречи с Ж.Бертуэном, состоявшейся по его просьбе, последний высказал ряд соображений, касающихся предстоящего приезда в Москву Председателя Комиссии европейских сообществ Ж.Делора и его намерений.

I. Ж.Бертуэн, являющийся давним другом Ж.Делора, в начале беседы охарактеризовал его как человека сухого, очень деловитого, но в глубине души искреннего и верного своим убеждениям. Он способен их менять, но только под влиянием убедительных аргументов.

Далее собеседник отметил, что Ш.Делор приезжает в Москву, разумеется, прежде всего как председатель Комиссии европейских сообществ. Вместе с тем надо учитывать, что сейчас - это единственный западноевропейский политический деятель, который обладает определенным авторитетом и "что-то значит" для каждой из 12 стран, входящих в сообщества.

Так, например, если говорить о его собственной стране -Франции, - то это - один из возможных кандидатов в президенты. Тот факт, что Ф.Миттеран намекнул на возможность выдвижения М.Рокара на позиции своего преемника, сейчас мало что значит - до президентских выборов еще слишком много времени. Между тем Ж.Делор тоже будучи социалистом, как и Рокар, обладает несомненно гораздо большим политическим опытом и международным авторитетом.

Для немцев, продолжал Бертуэн, Делор - это единственный из западноевропейских политических деятелей, который пользуется доверием практически безоговорочно. Он поддерживает в Германии отношения со всеми политическими кругами, и все с ним в той или иной мере считаются.

Для англичан Делор - человек, который убедил профсоюзы поддержать идею Общего рынка. Разумеется, М.Тэтчер именно по этой причине не очень любит Делора, но считается с ним.

Делор пользуется уважением также и в Испании, Португалии и Греции, поскольку именно он в ходе переговоров о вступлении этих стран в Общий рынок добился для них более продолжительного переходного периода и более благоприятных условий приема.

Иными словами, завершил эту часть своих соображений Ж.Бертуэн, Делор - это человек, который способен повлиять на позиции других стран и от которого в какой-то мере многое зависит в будущей позиции европейских сообществ.

2. В настоящее время, говорил Бертуэн, Делора заботят следующие основные проблемы: германский вопрос (выступая за объединение двух германских государств, он стремится найти такое решение, которое не наносило бы ущерба ни европейским сообществам, ни общеевропейской идее); увеличение политических возможностей европейских сообществ, то есть фактически превращение их в своего рода федерацию; проблемы сотрудничества сообществ с Восточной Европой. По всем этим вопросам, естественно, он, видимо, захочет получить точку зрения советского руководства.

Особенно его будет интересовать, продолжал собеседник, такие аспекты названных проблем.

Делор хочет понять наши цели в отношении Восточной Европы, а еще точнее - его интересует, какими мы хотим видеть свои собственные отношения со странами Восточной Европы и отношения Запада с этими странами; что мы считаем важным с точки зрения как обеспечения своей собственной безопасности в военно-политическом смысле, так и экономической безопасности своей страны.

В этой связи Делор будет интересоваться, видимо, и вопросом о том, как мы относимся к идее европейской конфедерации. В беседе с самим Бертуэном Делор, как рассказывал собеседник, размышлял: идентично ли для Советского Союза понятие "европейская конфедерация" с понятием "общеевропейский дом"? Далее он ставил вопрос - считает ли Советский Союз себя принадлежащим к Европе целиком, то есть от Бреста до Владивостока. Или же СССР рассчитывает на "участие в Европе" только своей западной части. По мнению Делора, трудно представить себе, что весь Советский Союз, включая, например и его азиатские республики, может стать членом общеевропейского дома. Он хотел бы услышать советские аргументы по этому поводу.

По существу, продолжал Бертуэн, от того, какими будут эти аргументы, во многом будет зависеть дальнейшая эволюция концепций самого Делора. Ему не свойственна идея категорического отторжения всего Советского Союза от Европы. Он понимает, что СССР -единое целое. Однако вместе с тем, если весь СССР будет частью общеевропейского дома, то как следует поступать в отношении США?

Задавал Делор и такой вопрос (в ходе бесед с Бертуэном) - будет ли умным игнорировать Японию? Конечно, Япония - это не Европа. Но по существу Европа, США и Япония - это в какой-то мере единый комплекс. И не может ли европейский процесс со временем стать фактором, способствующим конструктивному взаимодействию всех стран северного полушария?

От себя Ж.Бертуэн добавил, что, по его личному мнению, у Делора нет ясности во всех этих вопросах. Все его рассуждения носят в себе элементы реализма. Но, с другой стороны, если пытаться строить сегодняшнюю политику на идее кооперации всего северного полушария, то не приведет ли это к подрыву собственно европейской идеи?

Так или иначе, по мнению Бертуэна, от итогов безеды Ж.Делора с М.С.Горбачевым во многом будут зависеть и краткосрочная и долгосрочная стратегии европейских сообществ.

3. Представляют интерес высказанные Ш.Бертуэном соображения, касающиеся взглядов Ж.Делора на общие подходы к современным международным отношениям. По мнению председателя Комиссии европейских сообществ, сейчас в мире идет как бы борьба между двумя типами дипломатии. Один тип - традиционная дипломатия защиты национальных интересов каждой страны, взятой в отдельности. Другой тип - дипломатия, построенная на учете растущей взаимозависимости государств, которая (взаимозависимость) предполагает необходимость интеграции как в экономике, так и в политике.

Видимо, как по словам Бертуэна рассуждает Делор, сейчас пока что речь идет о своего рода компромиссе между двумя подходами. Этот компромисс существенно влияет на позиции и отдельных стран, и ЕЭС в целом в отношении выбора дальнейшего пути, разработки так называемой архитектуры будущего европейского и мирового порядка.

По мнению Делора (который в принципе поддерживает политику Ф.Миттерана и в свою очередь пользуется поддержкой с его стороны), президент Франции до сих пор не сделал окончательного выбора между старым и новым типом дипломатии. Отсюда - его непоследовательность во многих вопросах, включая такие, как вопрос о роли Франции в мире и в Европе, германский вопрос.

Сам Делор считает, что нынешний компромиссный подход (проявляющийся, по его мнению, повсюду) не может просуществовать долго. Либо Европа и мир вернутся к старому подходу, что было бы чрезвычайно опасно, ибо возродило бы старые международные конфликты, либо же победит новый подход, ориентированный на широкую интеграцию, и тогда мир действительно сможет приобрести новое качество.

Не знаю, говорил Бертуэн, задаст этот вопрос Делор М.С.Горбачеву прямо или нет, но в уме он будет его держать.

4. Далее Ж.Бертуэн затронул проблемы трехсторонней комиссии, а также проблему встреч "большой семерки" Запада на высшем уровне. Для Делора, говорил он, все эти вопросы тесно связаны с будущим Европы.

Ф.Миттеран, говорил Бертуэн, поначалу резко отрицательно относился к деятельности трехсторонней комиссии и к встречам "большой семерки" Запада на высшем уровне. В 1980 [так в документе, правильно – 1981] году, когда его впервые пригласили в Оттаву на встречу этой "семерки", Миттеран долго колебался, ехать ему туда или нет.

Причина того, почему Миттеран проявлял колебания тогда и не полностью избавился от них сегодня, связана прежде всего, по мнению Бертуэна, с тем, что президент опасается: "большая семерка" может в конечном счете выродиться в форму нового господства США над всем западным миром. С учетом этого, Франция сейчас старается углубить взаимопонимание с Японией. В значительной мере с учетом этих же соображений у Миттерана все более глубокой становится идея привлечь Советский Союз к деятельности западной "семерки".

По существу, говорил Бертуэн, и трехсторонняя комиссия и "большая семерка" - это не столько результат субъективных политических расчетов США или других держав, сколько объективное выражение интеграционных процессов на макро-уровне.

Конечно, каждый из участников этих организаций имеет свои расчеты. Так, Дж.Буш, активизируя сейчас связи с европейскими сообществами ("доктрина Бейкера"), конечно, исходит не только из объективных факторов мирового развития, но и из чисто субъективного стремления США укрепить свои позиции в Европе. Точка зрения такая же у японского премьер-министра. Демонстрируя свои симпатии к Европе, про себя он думает о трудностях Токио в его отношениях с США. От такого рода расчетов уйти невозможно, говорил Бертуэн, но исходить надо не из них, а из объективных процессов, ибо именно они определяют будущее.

В Европе, продолжил собеседник, многие боятся гегемонии двух сверхдержав. Эта боязнь присуща и Ф.Миттерану, который полагает, что Европа должна быть более самостоятельной и не давать никому собой командовать. Но так как и ФРГ, и Великобритания, имея каждая свои расчеты, в значительной мере смотрят на Вашингтон как на своего ближайшего союзника, такая полная независимость европейцев, о которой мечтает французский президент, пока что оказывается иллюзорной.

Я, говорил Бертуэн, убежден, что Европа должна иметь самостоятельную роль прежде всего по отношению к США, но что добиться реального и выгодного для всех равновесия можно только на базе широкого сотрудничества как минимум трех компонентов - СССР, США и Западной Европы. По мнению Бертуэна, необходимо, чтобы СССР, если не в этом году, то хотя бы с будущего года, участвовал во встречах западной "семерки" на высшем уровне. Он считает также, что и европейские сообщества как отдельный партнер тоже должны там присутствовать. Тогда строительство "нового мира" действительно войдет в новую стадию.

Разумеется, "союз великих" не должен противопоставлять себя всем другим европейским странам. Наоборот, надо сотрудничать с ними. Но в каких рамках? На базе какой архитектуры?

Делор безусловно захочет услышать советскую концепцию европейской архитектуры, мировой архитектуры, построенных на принципе взаимозависимости. Свое место во всех этих комбинациях займет, конечно, и Восточная Европа.

В заключение Ж.Бертуэн сказал, что он решил рассказать мне настолько откровенно о планах Ж.Делора не только по праву давнего знакомого, но прежде всего потому, что он хочет, чтобы визит Делора в Москву был ознаменован действительно серьезным продвижением вперед в решении назревших европейских и мировых проблем. “А от этого решения во многом зависит наше общее будущее,” - закончил он.

В.Загладин

"  " апреля 1990 г.

Надо признать, мы знаем слишком мало о загадочной Трехсторонней комиссии чтобы делать какие-либо далеко идущие выводы. Едва ли, однако, она стала бы поддерживать анти-американский проект. Видимо, их конечные цели каким-то образом совпадали с целями европейской интеграции. Быть может, ЕС казался им шагом в направлении Мирового Правительства, которое грезилось им где-то в туманном будущем?

Такое предположение обычно отвергается с порога и высмеивается как "теория мирового заговора". Тем не менее, некоторые документы свидетельствуют в его пользу. Так, 25 октября 1990 г., в разговоре с аргентинским президентом Карлосом Менемом, Горбачев говорил:

…Но надо идти и дальше. Дальнейший прогресс зависит от действий Европы, Латинской Америки, стран азиатско-тихоокеанского региона. Вслед за европейским домом надо строить многие дома сотрудничества.

[…]

К.МЕНЕМ. […] если говорить об интеграции, то с нею все согласны. В Латинской Америке мы собираемся действовать по подобию Европы. Вообще у человечества нет другого выхода. А потом, когда интегрируемся, займемся завоеванием вселенной.

М.С.ГОРБАЧЕВ. Один из моих помощников написал как-то о том, что нужно создать мировое правительство. Над ним тогда посмеялись. А теперь?

К.МЕНЕМ. Перон 40 лет назад говорил о континентализме с тем, чтобы потом идти к мировому правительству.

М.С.ГОРБАЧЕВ. Думаю, мы должны думать о повышении роли ООН. 40 лет она не могла реализовать свой потенциал. Только сейчас она получи